Шиповник и Репейник

Я полез в холодос, но там меня ожидаемо ждала сковородка с жареной картохой и кляклый пакет с разморозившейся свиной отбивной. Она же свинина на кости. Толстые куски мяса с неслабой окрайкой жира. Уже за полночь, ближе к часу ночи. Жарить её времени нет. Но есть краковская колбаса. Я грохнул сковородку на плиту и полез за колбасой. — Зачем тебе эта гадость? — Затем, что я хищник, усёк? Без мяса не работаю, — я чуть повернул голову и упёрся в серый мягкий худи. Парень стоял совсем рядом. От него пахло корицей, чуть сладким табаком, вездесущим кофе и чуть-чуть дезодорантом. — Но это же совсем отрава, Дима! — отчаянно запротестовал он. — Давай обойдёмся картошкой! Поздно уже, спать тяжело будет. А стейки я тебе завтра пожарю. — Слушай, Игорь, хочешь — ешь картоху. Плизз. Не возражаю, — меня разозлила его неуместная забота. — А мне надо хоть жилы, хоть копыта, но хоть какое мясо. Помидорки порежешь? — Давай, — безнадёжно отозвался он. Пока я стоял у плиты, помешивая картошку, он нарезал на выданой мной доске помидоры, остатки буханки и чуть-чуть покрошил чесночка, как я попросил. Дом прогрелся, опять тянуло в сон. Дождь монотонно шуршал по крыше, окна залило. «Да нормальный пацан, — размышлял я, орудуя деревянной поварёшкой. — Ну малость балованый, каша насчёт правильного питания в голове. Но так-то вроде притереться можно». Колбасу я сварил. Краковка вообще гениальная жрачка. И сырьём, и варьём, и жарьём — хоть как ешь, всё вкусно. Варёную колбасу — только жарить. Сырокоп — вообще только сырым. Но я его не ем. Либо остро, либо жирно. — А майонез где? — Игорь всунулся в холодильник по плечи. — Не держу, — отозвался Чёрный Барон в моём лице. — Удивительный ты чел, Гарик! Колбаса у тебя бяка, а чистый жир — гуд. — Ну почему — жир? — он вынырнул с банкой развесной сметанки из сельмага. Я наколол дольку картохи на кончик ножа и отправил в рот — нормалёк. — Ты… это… состав когда-нибудь читал? Восемьдесят два процента жира. Вон того самого, свиного. Яйца, уксус, экстракт зелени. Знаешь, как вообще майонез придумали и зачем? Он пожал плечами и вернулся к столу. Такой тонкий, прячущий глаза, осторожный паренёк в сером худи. Игорь расстегнул его. Против моих ожиданий футболка была без принта. Просто белая ткань. При виде этой белой и грязноватой футболки я вспомнил, что у меня есть посуда. Сам-то и со сковородки могу, но гость явно бы не оценил деревенские традиции хлебать из одного горшка. Вздохнув, полез в навесной шкаф и вытащил две тарелки. Одна была белая, другая светло-кофейная. Ели мы сперва молча. Я уступил ему большую часть картохи и помидорок, поскольку колбасу-то сожрал сам. Надо же скомпенсировать объём. — Так, — я отвалился и потёр живот. — Завтра я уеду рано. Отгул — это гуд, натюрлих, но надо на паре объектов народу вставить по гланды. Ключи оставлю на вешалке. Они у меня одни, не проеби. Уйдёшь гулять, запри и дверь, и ворота. Игорь сонно кивнул и поёжился. Блин, он всё-таки, кажется, простыл. — Пароль от вайфая вон там, над монитором приклеен, — я ткнул пальцем через плечо. — Не будет связи, не бесись. В дождь и снег это бывает. В крайнем случае можешь попытаться протереть тарелку, только это на крышу лезть надо. Лучше меня дождись, а то ещё пизданёшься, мне шеф яйца оторвёт. Игорь хихикнул. — Чего ржёшь? Ему та же Оленька мигом напиздит, что я завязан на барыг. Скажет — узнал, наверное, Игорёшенька страшную и ужасную… — я подпустил жути в голос — …тайну, Репей его и того. На удобрение пустил. И тут он рассмеялся и заодно закашлялся. — Ты чего? — удивился я. — Игорёшенька! Так меня ещё никто не звал! Ну ты даёшь, Ди… — и тут его схватил тяжёлый кашель. Игорь схватился за грудь, глаза полезли из орбит. Он поспешно выдернул из кармана платок, прижал ко рту. Я протянул руку и коснулся его бархатной щеки. Горячая! Горячая, как сковородка. — Вот жеж блядь! Да они всё-таки тебя добили, падлы! В памяти всплыл жирный свин, летящий на фальшмрамор. Ну, гондон, пожалуй, я завтра заеду в офис и наваляю тебе по полной, собака. Да и Коляну этому моник на башку надену. Отмудохать бы так, чтобы срались через уши, но я же шефу обещал. — Я вчера ещё кашлял, — виновато протянул парнишка. — Значит так, — решительно заявил я. — Дислокацию меняем. Сейчас я перестелю диван, и ты ляжешь там. Две батареи рядом. Завтра постараюсь поживее, но тут уж как выйдет. Сейчас выпьешь «горячее питьё», больше у меня от простуды ничего нет. Утром смотришь по состоянию. Я прикинул, не забыл ли чего. — Котёл будет гореть до утра, дров я подкину. В полдень пошевели угли, растащи их по топке и сунь новый брикет — они справа лежат. Справишься? Он несмело кивнул. — Кочерга на стенке висит справа от двери, — я ткнул пальцем в дверь «котельной». — Рукавицу обязательно надень, а то обожжёшься ненароком. Брикет на край кладёшь и кочергой его продвигаешь в серёдку, чтоб на угольки лёг. И дверцу запри, там запор нажимной, до щелчка вниз. Открыть — на себя тянешь. Регулятор не крути, там и так хорошо стоит. И если пойдёшь умываться, то сначала холодную открывай. Скоро в бойлере восемьдесят градусов будет — обваришься. Она с минуту холодной идёт, а потом сразу кипяток. Будет кто стучаться, не открывай. Все разъехались, кто тут живёт. Это только всякая дрянь может быть. Бомжи обычно так далеко не забираются от трассы, а вот ломщики могут. Всё понял? Он поднял на меня грустные глаза, кивнул. Игорь рассматривал меня так, словно жалел. Я потянулся за ножом, намазал хлеб маслом и прямо маслом вдавил в дорожку чеснока. Перевернул. Он следил за моими манипуляциями, как будто колдовство узрел. Его худые руки по обе стороны тарелки казались какими-то тонкими, как куриные лапки. Лампа мигнула, стабик щёлкнул. Напряжение в сети играло. — Водку пьёшь? Он отрицательно замотал головой. — Ну, хозяин-барин. Я встал и пошёл к шкафчику. Не люблю холодную водку. Холодным должно быть пиво. Достал с верхней полки бутыль «Анисовой» и стакан. Прямо там налил, вернулся к столу, взял хлеб с чесноком. Игорь сжался, смотрел с каким-то невероятным ужасом или с жалостью, что ли. Прямо неуютно стало. — За нас с вами и хер с ними, — выдохнул я и залпом, как привык, вмазал двести грамм. Закусил хлебушком. Прожевал. Доел остаток и пошёл перестилать диван. Старое ватное одеяло постелил вместо тюфяка. На него — чистую простынь из шкафа. Пододеяльники менять поленился, просто подоткнул ещё один. Разгладил одеяло, расстелил ещё одно и плюс старое шерстяное. Его я одним краем повесил на батареи, уже раскалённые. Шестьдесят градусов — это вам не ёж набздел. Верха не коснёшься. — Иди ложись, — велел я. — Всё снимай, тут жарко. Не боись, ебать не буду. Он покорно побрёл в угол, я задёрнул занавески. Пока Игорь шуршал там, я налил парацетамольную отраву, размешал, кинул кусочек сахара. Водка сбросила напряжение, расслабила. Я двигался, как весенняя муха. — Лёг? — спросил я, размешивая сахар. — Ага, — хрипло просипел парень. Я принёс ему горячую кружку, дождался, когда он выпьет, и забрал посуду. Зная, что парацетамол провоцирует на поссать, я оставил ему запасной фонарик на компьютерном столе. — Санузел вон там, в том углу, — я мотнул головой в сторону правого плеча. — Выключатель не трогай, он иногда током бьёт. Найдёшь толчок, не промажешь. Надеюсь. — Дима, — робко спросил он, сползая под одеяло. Я старался не смотреть на белые плечи. — А ты тут что, правда совсем один зимой живёшь? — Правда. — Можно тебя попросить? — Ну, в принципе можно, — я склонил голову набок, прищурился. Над головой по потолку проскрежетало и затихло. Игорь вздрогнул. — Это мышь, — пояснил я. — Их немного тут, не бойся. Я отраву кидаю, они дохнут и сохнут. Так чего ты хотел? — Не пей. Пожалуйста, — с пронзительным ужасом пролепетал рыжий. Кого другого я бы сразу на хуй послал. Моя хата — мой закон. Но к Игорю я испытывал невероятную для меня самого жалость. — Мне водка нужна, — мягко пояснил я. — Как лекарство. От нервов. Я не нажираюсь. И не алкаш. — Пожалуйста, — повторил Игорь. В его глазах плескался какой-то необъяснимый ужас. Как у дикаря перед молнией. — Лады, — сказал я. — По обстоятельствам. Спокойной ночи, — и щёлкнул выключателем. — Снов, — кратко сказал он и шмыгнул носом в наступившей темноте. Я покурил на крыльце, наслаждаясь шумом ливня и чёрной прохладной ночью. Вернулся в дом, разделся и бросил поверх выданного мной парню одеяла старую отцовскую дублёнку с меховым воротом. Тахта недовольно скрипела, когда я укладывался, подсвечивая себе вторым фонарём. Игорь-Игорёшенька, похоже, тоже пацан с тёмным прошлым. Иначе с чего ему так бояться одного несчастного стакана? Алкашня — народ поганый, спору нет. Но так испугаться? Что-то было у него раньше. С водкой связанное. И говор у него не местный, это точно. Уже засыпая, я с досадой припомнил, что так и не сходил в душ.