Шиповник и Репейник

Неожиданно Игорь рассмеялся так, что ноут с живота съехал. Он запрокинул голову и откровенно веселился, пока его не схватил тяжёлый кашель. Я «блинчиком» запустил в его сторону блистер «Стрепсилса». Грудь парня сотрясалась, а руки никак не могли выдавить леденчик. Я подошёл, надавил пальцами поверх его, и он, наконец, закинул сосалку в рот. Со следующим приступом Игорь выдавил в мокрую тряпку ком слизи и откинулся на подушки, утирая слёзы. — Вот так — жить нельзя! — назидательно сказал я. — Сейчас будем тебя лечить. Ты брикет клал? — Да, — выдохнул Колючий Кустик. Я прошёл в котельную, открыл дверцу топки. Ну, в общем, брикет горел. Лежит криво, но это чёрт с ним. Главное — функция, а не эстетика. Рука-то у парня не набита дрова править. Сунул сбоку ещё полено. Мне зола нужна на огород и побольше. За зиму мешок наберу. Вернулся в комнату, перегрузил по местам то, что достал из своего пакета, и приступил к разбору офисного «сбора голодающим». — Ты смотри, как они тебя любят… — бормотал я, охуевая от девок. Огурцы, черри-помидорки, те, что с залупу величиной. На хуй такое вообще придумали. Банка шампиньонов. Банка маринованных маслят. Лука две головки, болгарский перец, петрушка, жестяная красно-чёрная банка вроде бы с чаем, судя по весу. Бутылка яблочного уксуса. Шесть крохотных бутылочек подсолнечного масла. И бутылки не круглые, а фирменные — квадратные. Редиска, морковь, редька, три десятка яиц. Я начал жалеть, что не грохнул сумку на стоянке. Батон варёной колбасы. Два здоровых пакета с кусищами мяса. Моё подозрение о кирпичах оказалось верным — весило это мясо побольше двух кирпичей. Скумбрия горячего копчения без башки. «Как и у тех, кто это собирал». — раздражённо думал я, копаясь в суперпакете. Банка мидий в рассоле, банка всяких там щупалец кальмаров, тех же мидий и прочей морской пакости. Морская капуста — полоски какие-то типа лапши цвета курьего говна. Здоровенный пакет перетёртых сухарей. Упаковка цветной капусты кило на три. Картонная коробка радикально-чёрного цвета с золотой каймой и ненашенскими надписями. — Слушай, Игорь, — раздражённо начал я, — под кого всё это рассчитано? Ты что, всё это сожрёшь? Да тут на батальон. — Я один — конечно нет, — беззаботно отозвалось чудо в перьях, клацая клавишами. — Мы это вместе есть будем. Я? Это? Да никогда! Видимо, лицо у меня было выразительное, поскольку Шиповник расплылся в улыбочке. Чем меня и выбесил: — Так, — сказал я. — Гарик, хоть ты и настучал на меня шефу, но я не сука и больного на мороз не выгоню. Да даже и здорового, тут до цивилизации куда ни плюнь — вёрст десять. Я понимаю, что любимое занятие городских — страдать на хуй кому нужной хуйнёй. Это всего касается. От работы до дрочилова. Вы вечно ходите на голове и чешете левой ногой правое ухо. Но учти, я не повар, я сварной. Ну так, по первой профессии. Варить я умею сталь, гречку и картошку. И что делать с шестью бутылками подсолнечника — ума не приложу! — Во-первых, я на тебя не стучал, — очень грустно ответил Игорь. — Клянусь. Я вообще звонил Алисе Петровне. Попросил в счёт зарплаты купить кое-чего и передать через тебя. Ты бы не справился с ассортиментом. Правда, судя по объёму, что-то они добавили сами. Во-вторых, я спросил, не видели ли тебя на работе бухим, и если да, то когда это началось. — Я на работе не бухаю, — зло сообщила моя взбешённая персона. — А ты мне не психолух. — Мне бы хотелось, чтобы мы дружили, — Игорь смотрел грустно и добро. — Ты на самом деле очень хороший парень, Дима. А готовить буду я. Картошка — еда сытная, но от неё толстеют. И водка тоже очень калорийная, если не знал. Хочешь брюхо отрастить? И суп когда-никогда есть надо. — Да какое тебе дело до моего брюха?! — завопил я. — Себе готовь! Плизз! Сколько угодно! Какое вам всем вообще дело до меня, чёрт возьми?! Оставьте меня в покое — работаю и работаю — кого ебёт, что там со мной будет?! Навязались на мою голову! Я не хороший, усёк? Я Репей! Я сука ёбаная! Больше мне ничего сказать не удалось. В горле стоял ком, и я чувствовал, что вот-вот расплачусь. А эту тайну не должен знать никто. Репей для всех должен оставаться холодным и злым. Впрыгнув в тапки без задников, я хлопнул дверью и выбежал к машине забрать в бардачке бутыль кристалловской «Лимонной». От джипа я, не оглядываясь, забежал за дом, в заветрие, и скрутил винтовую пробку одним движением ладони. Меня трясло и душили злые слёзы. Никто и никогда не должен видеть мою слабую сторону. Я никого не люблю. Ни с кем не дружу. Никого не пускаю ни в свой дом, ни в свою жизнь. Моя душа и сердце должны остаться ледяными навеки. Так лучше. Спокойней. Чуть отдышавшись, я сделал глоток. Горечь, мерзко во рту, но по пищеводу покатилась первая порция моих «капель датского короля», приносящих мне покой на протяжении последних двух лет, когда кошмары стали особо навязчивыми. Водка остужала мою голову и приносила спокойный сон. Водка помогала забыть. Водка не давала сойти с ума. Больше двухсот грамм за раз я не пил никогда. Ещё раз отхлебнув из горла, я завинтил пробку и поставил бутылку прямо на землю за поленницу. Закурил и уставился мимо дома на дальний лес. Мне было стыдно за срыв на парня. Ну собрали ему девки пакет — твоё-то какое дело? Пусть ест, что привык. Жарь себе картоху и свинину, занимайся своими делами и не парься. Этот взрыв эмоций обойдётся мне дорого. Сам виноват, чё уж? Обиделся на слово, брошенное каким-то мудаком, и наорал на несчастного парнишку. Сука ты, Димон, натуральная сука. Сигарета догорела за шесть затяжек. Становилось холодно и сыро, темнело. Но я боялся вернуться в свой собственный родной дом и наткнуться на грустные серые глаза. Мне не нужна жалость — убеждал я себя. Мне не нужно ничьё сочувствие. Я проживу жизнь один и умру среди ноября. Почему-то мне хотелось умереть именно в ноябре, среди этого безмолвия, холодной земли. Один во всей вселенной. Тихо и незаметно уйти из проклятого мира. Упасть у сарая в колею и остаться лежать навзничь с пустыми глазами, открытыми в пустое высокое небо. И чтобы снег укрыл мой бедный труп. По весне останки найдут, вызовут кого надо, и те зароют кости в безымянной могиле. И не останется никого, кто бы помнил меня. Так лучше. Лучше для всех. Я просто растворюсь в земле, в деревьях, в траве, в зарослях шиповника и малины. Стану частью мира. Тихой и незаметной. Дом сгорит или рухнет, брошеный. И лет через двадцать вообще никто не вспомнит, что здесь жил одинокий, больной, уставший от людей Репей. Вот так я и стоял, сунув руки в карманы джинсов, и смотрел на тонкую серую полоску на горизонте. — Дим. Раздражение снова забулькало в груди, но не так резко, как час назад. — Дима, пойдём. Холодно. Ты простудишься. — Да кому какое дело? — бросил я, не оборачиваясь и рефлекторно сжимаясь, как черепаха. — Мне. Мне есть дело, — членораздельно и так убедительно сказал Игорь, что я всё-таки повернул голову. Он был в том же пуховике и джинсах, а на ноги натянул тапки, которых я ещё не видел. Мягкие тапки с мехом внутри. Под пуховиком было видно серую маечку. — Игорь, — с досадой произнёс я. — Ну на хуя тебе всё это? — Что? — глаза чуть раскрылись, — Продукты? — Нет. Операция. — Какая операция? — По проникновению ко мне, — я развернулся и взглянул на парня, собираясь с мыслями. — Не было… — Вот не пизди! У вас в офисе под сорок рыл. Полно одинокого народу с собственной хатой, — я кусал губы, на ходу подбирая слова помягче. — Игорёк, я сука, а не дебил. Алиса-крыса мне за тебя бошку оторвать обещалась. Они бездетные, у них трёшка. Ну неужто бы не приютила котейку рыжего? Не ври мне, Игорёшенька-Шиповник, не ври. Я тварь битая, по жизни побродившая, кусаная-резаная. Соображаю, может, не так резво, но соображаю, — слова давались всё труднее и труднее, перехватывало дыхание, сводило судорогой горло. Игорь не ответил, только улыбнулся. Он протянул руку, взял меня за локоть и потащил за собой. И я пошёл. Потому что не было иного пути. Не вечно же мне тут столбом торчать. Тогда точно утром найдут труп, смотрящий пустыми глазами в пустое небо. Ещё не ноябрь. Игорь уже раскидал продукты по холодильнику и шкафу. Стол был покрыт новой белой клеёнкой с крупными красными розами. Гарик силой содрал с меня куртку и заставил снять свитер. Одним взглядом, чтоб меня разорвало! В жизни не видел таких страшных убедительных глаз. Мне достался очень колючий Шиповник. Страшней Репья. А потом Игорь тихо сказал: — Димк, слабость — не позор. Всем когда-то нужно побыть слабыми. Нельзя вечно жить сжатой пружиной. Ты начал бухать, когда твоя пружина так сдавила душу, что больше сил не осталось терпеть. И не думай, что это не замечали. Все видели. Утром в понедельник. И не пизди — ты нажираешься. По выходным. Раз двести, два двести, ещё сто — и ты в говно. Видимо, организм такой. Есть люди, которые не держатся на ногах с кружки пива. В Москве был случай, когда кто-то привёл в компанию друзей незнакомого парня. Ему налили вина. Вина, заметь, не водки! И он их вырезал. Всех. Несколько человек. Ножом. И убежал. Его в конечном итоге нашли, но ерунда в том, что та ночь выпала у него из памяти. Вообще. Наглухо. Опера очень долго бились, но развели руками. Он действительно не помнил. Мозг выключился с пары бокалов. И у тебя он тоже выключается. По выходным ты пьян до беспамятства. А это и есть алкоголизм. — С чего это ты взял? — пробурчал я. — С того, что ты ничего не помнишь наутро, — пояснил Игорь, сняв и забросив на крючок свою куртку. — Твой дом покосился, а ты не замечаешь. Тебе норм. Под котлом у тебя второй люк в подпол, и он приоткрыт. — Это чтобы воздух в поддувало снизу тянуло, а не с залы. Так тяга лучше. — Ты почему-то не закрываешь дверь, и я догадываюсь почему. Ты просто забываешь закинуть крючок. Когда ты дома, то подкидываешь дрова утром, в полдень и вечером. Так вот, в полдень ты уже пьян. Дом чуть скошен, дверь без крючка не держится, а пустая бутылка скатывается в этот люк. Дверь до конца не открывается, упирается в угол котла и служит как направляющая. Видимо, ты пьёшь у компа или на диване. Я действительно часто так делал и подтвердил кивком. Блин, а я их потом искал! Понять не мог, куда деваются. Даже на домового грешил. — Димка, — это прозвучало так мягко и ласково, что я чуть не пустил слезу, — там внизу полно битых бутылок. Они лежат в углу, в ямке, и ты их просто не видел, когда лазил за картошкой или банками через основной люк у холодильника. У тебя уже первая степень, Димк. Пора завязывать. Я смотрел в пол, кусая губы. Вот же Шерлок Холмс! Ловко он вывел. И ведь догадался как-то. Игорь мягко толкнул меня в живот и кивнул на ближайший стул. Я сел боком, обхватив спинку, а он прошёл к кухонному углу, снял со стены доску и заявил: — Я пожарю тебе цветную капусту с яйцом. Завтра сварю суп. Я хорошо готовлю, Димка. — Игорь, — хрипло произнёс я. — Ты так и не ответил, зачем всё это. Алексеич попросил на путь истинный наставить? — Нет. Нож со скрипом взрезал полиэтилен. Я рассматривал выбитый половик в жёлтую и красную клетку. Краски выцвели, затёрлись, но я помню, как солнце делало этот половик тёплым в далёкие дни детства. — Тогда кто? — Я сам, — серьёзно отозвался он. — Сколько тебе лет? — Двадцать три. — Не дал бы. — А я не взял бы. И не сказал бы, что тебе двадцать девять, Дима. Ты тянешь на сороковник. — У меня всегда было старое лицо. — Неправда. На той фотке, где тебе четырнадцать, ты выглядишь на четырнадцать. А вот там, где тебе двадцать один, ты уже старше себя. Альбом! Ну конечно, альбом с фотками. Он на телике лежит. Ящик я не смотрю, одна бредятина, да и приём через пень-колоду. Давно надо было выкинуть. А этот чёртов кляссер спрятать подальше. Но я иной раз любил разглядывать фото и вспоминать свою жизнь. Жизнь, которая оборвалась пятнадцать лет назад тёплым летним утром. Я ведь давно мёртв, Игорёк. То, что видят все, то, от чего все шарахаются, по сути — пустая оболочка. Она ещё ходит, говорит, орёт, чего-то жрёт. Деньги плочены, осталось оформить покупку. Получите-распишитесь. Мертвец ходячий, одна штука. Что ты пытаешься разбудить, Гарик? Чёрный пепел? Пепел можно только по ветру развеять. Нож щёлкал, стучал. Грохнула сковорода о плиту, запищал газ. — Мой отчим был опером угро. Он не всегда пил, Дим. Когда-то Костя был высоким, красивым и добрым мужиком. Это он научил меня определять возраст по фото, замечать детали и делать выводы. — «Это элементарно, Ватсон», — съязвил я. — Вообще-то, доктор не Ватсон, а Уотсон. Обычная английская фамилия. Ватсон — кривой перевод. Такой же, как Гудзонов Залив. — А как правильно? — бездумно, лишь бы мент не родился, поинтересовался я. — Залив Хадсона. В английском «у» читается как «а», наши же бездумно перевели карту как Худсон или Гудзон. А может, это вообще от произношения. На севере штатов в девятнадцатом веке жило много потомков шведов и немцев, у них был грубоватый диалект. Тихо гудел насос, бурчал холодильник, стучал нож по доске. Тепло убаюкивало, уносило напряжение. Но успокоиться мне всё же не давал тот самый больной вопрос. — Игорь, зачем ты разыграл этот спектакль? — повторил я и помассировал немеющую щёку. — Мне тебя жаль. Мне просто тебя жаль. Злость вскипела в груди — меня жалеть?! Но тут же улеглась. Потому что в этот момент мне вдруг дико захотелось быть слабым. И выплеснуть хоть кому-то всё то, что грызло и рвало мою душу много лет.