Шиповник и Репейник

Мне было четырнадцать, когда я задружил с Киром из Кутьево. Он был на два года старше. Для пацанов тех лет — пропасть. Но раз на дискаче мы рядом отмахивались от городских, которых оказалось больше. Оба схватили не раз в корпус, переглянулись и встали спиной к спине. Наши лопатки были потом в синяках друг от друга, но мы вышли из драки на ногах, а не лёжа. И сделали ноги от участкового с дружинниками. У нашего главмента был принцип — тех, кто лежит, оттаскивали в клуб, приводили в чувство. Завклубом был бывший замполит. Он читал такие нотации, что уши вяли. А вот тех, кто на ногах оставался — тех по полной программе херачили. Писульку в школу, разборы там, ремень дома. Короче, ну нахуй. Беги, Форест, беги. И вот после этого мы и закорешились. Кирилл был прикольный и не похож на других пацанов. Он не курил, хотя дымило полшколы. Он не пил, хотя тогда уже многие приложились к самогонке или хоть к пиву. С ним было прикольно. У него был маг, кассеты «Депеш Мод», «Сектор Газа», какие-то бардовские типа: Мамы нет и папы нет, Дочь устроила банкет. Был паркет — паркета нет, Были целки — целок нет. Встань, встань, встань с меня. Ой встань, дурак, устала я! Встань скотина, слезь, зараза, Ты спустил четыре раза. Маг орёт и «Битлы» плачут, По паркету бляди скачут. Был паркет — паркета нет, Были целки — целок нет. Или: Спит, спит, спит, спит Оля С кем попало, А про СПИД, СПИД Оля Не слыхала. Только слышала рекламу Как-то раз: «Пользуйтесь резинками Фирмы «Адидас»! У неё есть Арик, Он с базара. У неё есть Моня, У него гитара. Её подруга Лёля Дельный даст совет: Надо брать с партнёра Сотню или две. Чтоб пизду не проебать От болезней враз — Надевать резинки Фирмы «Адидас»! Спит, спит, спит, спит Оля С тем, кто платит, А про СПИД уж надоело, Хватит! В уши бьёт реклама, Каждый-каждый час: «Пользуйтесь резинками Фирмы «Адидас»! И вот всё в таком духе. Я охуевал с той хрипатой кассеты. Где он её взял?! Кир рассказывал про неслыханные мной «квартирники» в городе. То есть чуваки всё это пели в компании на квартирах, а кто-то писал на раздолбаный маг их голоса, гитару, скрип стульев, звон стаканов, какие-то разговоры. На Колыме, где тундра и тайга кругом, Среди замёрзших елей и болот. Тебя я встретил, с твоей подругой, Сидевших у костра вдвоём. Шёл крупный снег и падал на ресницы нам, Я руку подал, предложив дружить. Дала ты слово быть моею, Навеки верность сохранить. В любви и ласке время незаметно шло, Пришла весна и кончился твой срок. Я провожал тебя тогда на пристань, Мелькнул твой серенький платок. А годы шли, тоской себя замучил я, Я встречи ждал с тобой, любовь моя. По актировке, врачей путёвке, Я покидаю лагеря. И вот я покидаю свой суровый край И поезд всё быстрее мчит на юг. И всю дорогу молю я бога: «Приди встречать меня, мой друг». Огни Ростова поезд захватил в пути, Вагон к перрону тихо подходил. Тебя больную, совсем седую, Наш сын к вагону подводил. Ну здравствуй, поседевшая любовь моя! Пусть кружится и падает снежок. На берег Дона, на ветку клёна, На твой заплаканный платок! Вот это заунывно, тоскливо так пелось, погружая в мрачную безысходность зековской жизни, прорезанную одним лучиком любви и надежды. У него было три или четыре кассеты с квартирников. Их привозил ему какой-то дружбан из дачников. Для меня, выросшего на «Взвейтесь кострами синие ночи, мы пионеры, дети рабочих!» это звучало дико, притягательно, запретно. Мы, ясен пень, уже не ссались от коммунизма. Конец советской власти циничен, пропах пылью, блевотиной и перегаром. Думаю, в эту хуйню верили единицы из миллионов, а партийные начальнички просто пиздели и отрывались по полной, ни хуя не делая в своих парткомах и райкомах за охуенные зарплаты. Пионеры втихую пели: Взвейтесь кострами, Бочки с бензином. Мы побежали За керосином. Близится ясный Тухлый пиздец — Ща сельсовету Будет конец! Кир жил с бабушкой, суетливой и тощей старухой. Она была ласковая, но какая-то не совсем наша. Потом как-то Кир рассказал, что его бабушка и дед по маме — ссыльные. Их выслали в деревню за какую-то мелкую политику. Было б что покрупней, угнали бы за Можай, на восток. Дед погиб в войну, а бабушка жила. Жила и под оккупацией. Пережила и её, и Сталина, и Хрущёва, и Брежнева, и «лысую бормотуху», и советскую власть в итоге. Она умерла в девяносто четвёртом или пятом, кажется. Родители Кира работали на Дальнем Востоке, в рыбфлоте. Как так вышло — не знаю, но они приезжали на пару месяцев зимой. Привозили рыбу всех видов, много денег, фирменные японские вещи. Маг у Кира был «сони». Ту колымскую песню мы слушали в заброшенном доме, у леса. Стоял там старый дом, который называли «кулацким». Он был с кирпичным низом и бревенчатым верхом. Вроде бы там до тридцать второго года жил самый настоящий «кулак» с семьёй. Потом его и домашних арестовали и сослали куда-то в Сибирь, а в доме сделали клуб. С шестидесятых там сидели механики, а на лугу рядом был машинный двор, гараж и всё такое. Но в восьмидесятые построили новый машдвор, а старый снесли. За домом ещё валялись в бурьяне старые запчасти, остов грузовика военных лет, попадались глубокие длинные ямы. Наверное, на них загоняли машины, чтобы чинить что-то снизу. Наверх мы не лазили — там всё сгнило, и был случай, когда пацаны забрались туда с бутылкой самогонки, а пол провалился, и они с ним. Кто-то сломал руку, кто-то ребро. Короче, с тех пор нехорошие компашки довольствовались низом. Там стоял старый двухтумбовый стол и пара табуреток. В крыше зияла дыра. Кто-то притащил старых матрасов, ящики. По углам валялись бутылки из-под пива, окурки. Короче, такой деревенский шалман. Конечно, взрослые знали об этом месте и не раз силой выдёргивали оттуда забухавших деток. Ремни знатно гуляли по жопам, но пацанов и девок туда тянуло регулярно. В тот день в кулацком доме было пусто, мы забили на физкультуру, последний урок. Час можно было не беспокоиться, хотя нахлобучка дома была вполне возможна. Ясное дело, что деревенским пацанам эта физра так, в довесочек, но программа есть программа. Короче, мы смылись после математики у меня и немецкого у него, забрались в кулацкий дом, и Кир поставил кассету с зоновским творчеством. — А ты целовался с бабой? — спросил он, прищурив глаз. Киру врать не хотелось. — Не-а, — сказал я. — Хочешь научу? Я немного прихуел, но согласился. И он поцеловал меня, придерживая голову руками. А потом… я не знаю, как это вышло, но мне захотелось ещё. Его сухих губ, сильных рук, худого гибкого тела. Мы сосались там, пока я не почувствовал биение крови в стволе. Блядь. У меня встало на парня. Морозом продрало, всё опустилось от липкого ужаса. Орал маг, пригревало весеннее солнце, я дрожал, боясь, что он поймёт. И по глазам понял, что он догадался. И не против. Но мы вырубили маг и ушли оттуда, потому что в школе уже закончилась первая смена и вот-вот придут старшаки вытянуть по сигаретке, попиздеть, в карты перекинуться. Я шёл домой, хотя мог бы доехать на разбитой «Кубани», которую правление выделяло для развоза учеников с других деревень. Но мне надо было прийти в себя. Конечно, я слышал про пидарасов, которые друг друга в жопу ебут. И что их садят за это на пять лет, и там их тоже в жопу ебут. И что пидор — это низшая каста, чмо, баба с хуем, клеймо на всю жизнь. Пидор, хуесос, опущеный — самые страшные оскорбления были у нас. А тут выходит, что я тот самый пидор и есть. И Кир — тоже пидор. Это пиздец позорище. Я не помню, где мы расстались с Киром, как простились. Меня реально колошматило. Несколько недель мы избегали даже взглядами встречаться, но на Ивана Купалу девчонки уговорили меня пойти ночью на речку. Это у нас до сей поры как здрасьте. Типа ночных шашлыков. Иногда ещё называли «перебес». Типа молодым перебеситься, получить по жопе и думать, как жить дальше. Никакой ебли у малолеток тогда не случалось. Бывали случаи, конечно, но не там. И я пошёл, радуясь женскому вниманию. И посчитал, что тот раз был единственным. От тепла, от просто того, что у меня встаёт от всего. Одно смущало — его глаза, которые забыть не выходило. Горел костёр, орал убитый ВЭФовский маг, что-то западное, по-английски. Народ скакал, извивался, а на меня опять накатило. Мне вся эта обстановка вдруг показалась чужой, неправильной, противной. Я ушёл, отмахнувшись от Светки, которая ещё сказала: — Больной что ли? Да, на хуй, больной. На всю жопу. Кирюхой. Он поймал меня у речки, в кустах. Видимо, был у второго костра, чуть дальше, где бесились старшие. Не говоря ни слова, мы бросились друг к другу, обнялись, и начали опять — взасос, страстно, молча. Нет, ничего такого не было. Просто нам было пиздецки классно. И мы подрочили друг другу, даже толком не вынимая хуи из треников. До сих пор помню, как текло по запястью и его пальцы на моих рёбрах. Мы говорили потом до зари. Обо всём и ни о чём. Убей бог — не помню о чём. Помню только небывалую прежде нежность, расслабуху и как было невыносимо тяжело снять руку с его плеча. Утром я проводил Кира через деревню до опушки, там он отстегнул от дерева велик и укатил в своё Кутьево. Мы начали встречаться. Родители думали, что я нашёл девку из Кутьево. По крайней мере, ходил такой слушок. Те ночи мне не забыть, хоть убей. В заброшенном ските в дальнем лесу. На траве у брода. Судьба дала нам месяц. Ранним августовским утром нас поймали мужики, шедшие глянуть трактор, утопленный по пьяни неделю назад. Мы прощались уже, целовались, не желая отпустить друг друга. Как вдруг Кирины глаза расширились, он оторвался и выдохнул: — Бежим! И мы рванули молча, как тогда в апреле от мента. А за нами хрипело и грохотало кирзачами. Причём тоже — резко и молча. Они догнали нас у леса и начали бить. Нет — пиздить. Молча. Сапогами, цепями, инструментом. Потом кто-то пошёл за трактором, пока прочие курили и что-то тихо обсуждали, стоя шагах в десяти. Приехала «беларусь» с телегой. Последнее, что помню, лежащий ничком Кир и его серая рубаха в крови, лицо чёрное. Они вывалили меня у дома, на вопль мамы ответили кратко и веско: — За дело, Григорьевна! И больше ничего. Им не нужен был позор на всю Гарь. Моё преступление ложилось на каждого горчанина. Чёрная Гарь, разбойничья — когда-то — деревня. Такие были на Руси, близ трактов. Грабили и возвращались с добычей. Днём пахали и молились, ебли баб, пороли ребятишек или дарили им сапоги, снятые с убитых вечером или ночью. Купцы стали ездить окольными дорогами, тракт заглох. Но слава бандитская никуда не делась. И пидор в этой славе был не нужен. Таков мир деревни, который не смогли убить ни цари, ни Столыпин, ни Ленин, никто. Мать побежала за доктором Милой. Та, едва взглянув, крикнула: — Беги на почту! Звони ноль-три! И присела возле меня. А я лежал в пыли у ворот, поодаль собралась молчаливая толпа. Моих мучителей в ней не было. Они уехали закапывать забитого ими насмерть Кира. Меня положили в чью-то машину, Мила и мама поехали со мной. Уже на шоссе перегрузили в «скорую». Я долго лежал в больнице, туда привезли вещи. Школа закрывалась, отец напряг связи и устроил меня в городской интернат. Потом я учился в технаре, в районе. Жил в общаге. В деревне бывал наездами. Никто мне ничего не сказал, но отчуждение я чувствовал до самого отъезда на вахты. Тюмень, Бодайбо, Находка, Сургут. Какие-то мутные бабы, водка, работа, заочка. Механизаторов потом судили, кто-то сел. Но за что они нас — никто так и не сознался. За дело. И всё. Кир лежит на кладбище в Разгонном, с краю. И бабушка Роза рядом. А его родители продали дом и растворились в неизвестности. Серые глаза. Мокрое запястье. Рубаха в крови. Чёрная Гарь. Гарь, которая дала мне жизнь. Гарь, что отобрала её у меня. Я мёртв.