Шиповник и Репейник

Всё это пронеслось в голове за минуту. Оно продрало мне нутро так, что желудок заныл и выпитая водка полезла обратным ходом. Я тяжело встал и, шатаясь, ушёл в ванную под удивлённый и встревоженный взгляд Гарика. За плотно закрытой дверью меня вырвало. В горле стоял натуральный ком, как будто распух кадык, как тогда, на Северах. Мы с корешками закусили какими-то ягодами, и у нас начало распухать горло. Местные мужики поматерились и на огромном старом «сто-писят-седьмом» отвезли всех троих в больничку. Двое выжили, Руслан из Майкопа умер. Потом нам сказали, что не все звери это едят. И что мы мудаки. Ну да, согласен. Посидел на унитазе, пустил воду и разделся. Раньше меня отпускало после прохладного душа, так чего бы не попробовать? Я мылся под слабой струёй. Чтобы лишний раз не крутить краны. Приятное с полезным, так сказать. Когда смоешь пот, станет легче, а я пропотел днём. Заодно сполоснул и башку. Шампуни для девочек! Мыло «банное», в рот оно ебанное. В рот. Да, я помнил, как брать в рот, мы с Киром делали так. Осторожно, неумело. Без африканских страстей, конечно. Совсем не так, как это показывают в порнухе. По мне, так от порнухи больше вреда, чем пользы. Хотя и говорят, что порнуха снижает риск изнасилований, но я в это не верю. Типа подрочил и всё? А может, ещё круче захочешь. И с катушек слетишь. В «СПИД-Инфо» мне встречались письма, где народ жаловался, что типа их партнёры совсем охуели. То в жопу к бабе втиснутся, то ещё чего. Короче, в гамаке и стоя. Или хуй с километр и толщиной в трубу-полсотку хотят. Ну, это оттуда. Есть у меня сидиромчик заветный, там сплошь хуи в полметра, дырки в пол-ведра. А-а-а-гут-гут-гут-м-м-м. Пиздёж. Таких хуёв один на миллион. И жить с ним, небось, сплошное несчастье. Помимо бедности отменной Лука имел ещё беду: Величины неимоверной Восьмивершковую елду. Ни молодая, ни старуха, Ни блядь, ни девка-потаскуха, Узрев такую благодать, Не соглашались ему дать. Вершок — это четыре с половиной сантиметра. Восемь на четыре с полтиной — ну ни хуя себе был хуй! Тридцать шесть сантов! Прямо девичьи мечты из карикатуры Корсуна, где симпатичная интеллигентная девочка сидит на пляже, отложив книжку, и мечтает о бревне в пасть, чтобы глаза вылезли. Челюсть свернёшь, деточка. Слышал (или читал, что ли?), что был случай, когда какой-то грузин или осетин, парнишка лет шестнадцати, реально так порвал девчонку толстым хуем, что она истекла кровью до приезда «скорой». Ну и присел на восемь лет. Не за износ, нет. За убийство по неосторожности. Непреднамеренное, короче. Девочка-курортница В Гаграх поеблась, Хуй попался невъебенный — Вся пизда разорвалась. Это вот про ту самую ситуёвину. И вот как жить, когда у тебя там хрень с сырокопчёную размером? У Баркова есть ещё «Сказ о попе Паисии», который баб елдой утешал на исповеди. Так там тоже был хуина знатный. Его решили отрубить, чтобы батюшка не паскудничал. Для истечения мочи Оставить хуя пол-свечи. Казнь ту наутро совершить, О том молитву сотворить. Но на плахе хуй упал, свернулся, а Паисий убежал, говно теряя. Потом жил в лесу затворником и иногда ебался. Видать, по старой памяти бегали к нему «солдатки иль вдовицы». Он умер смертию смешною, Упёршись хуем в потолок И костенеющей рукою Держа пизду за хохолок. М-да короче, на хуй такое надо. Я смыл с себя мыло, когда кожа уже гусиной шкурой покрылась. Бойлер опустел, и гидробак закачал в него холодной воды. Но реально отпустило, нутро унялось. Я чувствовал себя свежим, как будто срезал струп и смазал это место чем-нибудь. Струп на всю тушку. Я даже представил, как гнилая коричневая шкура падает в яму и гной впитывается в землю, оставляя моё бедное тело холодным, чистым и беззащитным. Я провёл ладонями по соскам, зажмурил глаза, представив, что это руки Кира. Он так здорово ласкал эти соски, теребил и прикусывал губами, одновременно поглаживая мой ствол. Я был готов дать ему на полную, но он не торопил события, только иногда поглаживал там пальцами, разминал. Говорил, что когда бабка поедет в район за пенсией, мы растопим баню — там удобней, легче и комары не жрут. В Кутьево бани ставили не во дворе, а у озерка — вода ближе. Я бы мог проскочить незаметно, и всё, день наш. Не хватило пары дней. У меня встал. Я закрыл воду, привалился спиной к дощатой мокрой стене и оттянул шкурку, как привык. Дрочилово шло своим ходом. Член дёргался, дрожал. В животе растекалась истома. Потом я кончил, помыл сморщенный отросток чуть тепловатой водой. Оттянул шкуру, обмыл и там, где он чуть сужался. Так не чешется после и не воняет. Поссал. Интересно, почему после дрочки ссать охота? Может, так организм ствол чистит? Ну хуй его знает, я не врач, а спросить некого. Ванну мыл уже вылезши на линолеум. Тщательно, чтобы следов не осталось. Нефиг всяким рыжим знать. И только когда затянул ремень, сообразил. Я дрочил не на полузабытый образ Кира, не на холодного мелированного красавчика Драко Малфоя из английской сказки, а на Игоря. В какой момент его полуобнажённое тельце в глубине дивана закрыло воспоминание, я и сам не понял. Но понял, что хочу ласкать этого парня, целовать везде. И глотку порву за рыжее чудо. Вот блядь! Влямзился. Старый чёрт Николаич угадал верно. Только не это! Он уедет в город, а я останусь один в пустом холодном доме. И упаду в колею у сарая. И мыши будут обжираться всю зиму, пока не оставят пустой череп, который кто-нибудь с ужасом обнаружит по весне. И взвоет ментовская сирена. И приедет старый ржавый «уазик» с надписью «Медслужба». Надо будет сидиром перепрятать. В подпол, в тайник, где лежат полторы тонны грина и старый вохровский «наган» с полсотней патронов, притащенные с Бодайбо. А то мусора найдут и будут мерзко ржать всем своим блядским отделом. Потом ещё слух пустят, что Репей спецом заныкался в глухом углу. Чтобы мальчиков трахать. А могут и маньячные дела на меня списать, которые так и не раскрыли в Савкино. Там какой-то урод ловил малолеток года четыре назад. Весь район на ушах стоял. А потом оборвало. То ли сдох, то ли переехал козёл ебучий. Драл козёл, правда, девочек, но с мёртвого какой спрос? Диск — вот он. Серьгу из вещдоков подкинуть. Типа фетиш. Придурок агрессивный в анамнезе. Пил. Машина есть. Район знает. Скрытный. Подруги не было. Точно он, тащ генерал! Ура! Дело закрыто. Да хуй вам на воротник, ленивые жопы. Не для вас вишенка красная росла. Вишенкой Кир звал головку, а малафью — «вишнёвой настоечкой». Нализались мы той настоечки от души.

***

Я накинул рубаху и распахнул дверь. У, бля, какая волна вкусной жарёхи накрыла меня. Аж слюни потекли. С привкусом перца, с какими-то невиданными приправами. Игорь расставил на столе две тарелки, миску салата, щедро политого сметаной, сковородку с венчиками цветной капусты, залитого белым яйцом с тремя желтками. Ням-ням! Хлеб белый, маслице на блюдечке с выщербленым краем. И пластинки буженины без единой жиринки по краешку. Ням! — Легче стало? — Игорь улыбался. Он опять закутался в худи. В зале было прохладно, надо заметить. К ночи температурка упала. — Ага, — ответил я, не в силах скрыть восхищение. Чисто, аккуратно и, наверное, пиздец как вкусно. Мне нравится, без пизды. — Кстати, я так и не смог разобраться с твоей системой горячей, — пожаловался Игорь. — Ща. Я прошёл в котельную, выкрутил бойлер почти до упора, запихал в котёл новый брикет и приоткрыл регулятор. Знать бы температуру за бортом, но ладно, выставим по-вчерашнему. Термометр бойлера показал тридцать градусов. Где-то час до полного нагрева. Вернувшись к столу, потёр руки и сообщил: — Через час будет горячая. — Садись уже, Репей нечёсаный, стынет же. Ух, какая жрачка была! Тысячу лет такого не ел. Ни в одном кабаке. Никакая баба из шалав вахтовых так не готовила. Уж чего туда Игорёк подсыпал — до сих пор не знаю. Пряности — это ясно. Хотя бы по чёрному перцу ясно. Но вот остальное… Так и не раскусил. И салат был вкуснотень офигенная. А самое главное — легко и сытно. Японцы так суси свои готовят. Вроде не ел, а есть и не хочется. Мудрый народ. Под конец Игорёк достал тонкую пачку и закурил. Первый раз его курящим увидел. Тонкая сигаретка, тонкие губы и прищуренные хитрые глаза. Лисёнок. С шипами. Или клыками. Затем он опустил руку под стол и достал пузатенькую бутылочку. — Это китайское, попробуй, — и сам налил мне полстакана. Ну что сказать? Сок соком, но в голове зашумело. — Не боишься, что сорвусь? — Вот как раз этого я и боюсь, Дима, — серьёзно ответил он. — Ты не сможешь просто не пить. Оно так не работает. Но снизить дозу можно. Потом меньше, меньше, и вот организм отвык. Главное — психология. Физическая зависимость — ерунда, купируется, у любого врача спроси. А вот эта тяга к бутылке… — Гарик нахмурился. — …нет. А ты ничего мне сказать не хочешь? — он выпустил струйку дымка в потолок. — Фэнк-ю вэри мач. Игорь вздохнул: — Димк, хватит играться. Ты взрослый, Дим. И прекрасно понимаешь, о чём я. Скинь прошлое, выговорись, сразу легче станет. Я же помочь тебе хочу, правда, — глаза чуть приоткрылись, блеснули искорками. Я тоже вздохнул, тяжело выпустил воздух. Выговориться хотелось, но как он воспримет? Я же не знаю, что ему родители в голову насовали. Он не ленинградец, не москвич — их говор я слыхал. Сибирское отокание или пензенское съедание гласных тоже, вроде, не проскакивает. А ну как услышит, что сидит за одним столом с пидором, и нож воткнёт. Это, меж прочим, запросто может быть. То, что Гарик сто процов городской, нихуя не значит. Свердловчане тоже городские люди, но еба-а-ну-у-утые — пиздец. На все корки. Деревенский алкаш поспокойней тех городских. Климат там, что ли, такой? Я покрутил руками, сцепил пальцы в замок, кусал губы и не знал, куда глаза девать. Под худи мне чудились острые ключицы, белая шелковистая кожа. И маленькие соски. Игорь аккуратно затушил свою «соломку» в отмытой до блеска пепельнице с полустёршимся ковбоем на боку. — Дима, — проникновенно сказал он. — Я приму тебя любого. Какой ты есть. Ты, конечно, никакой не легионер и не убийца негритят. У прошедших войну глаза другие. Жизнь тебя ударила больно и по гвоздям повозила, тут к бабке не ходи. Но ты не убийца и не псих. Ты дерёшься, когда тебя злят. А псих дерётся, когда ему делать нечего. Но мне реально понравилось, как ты кабана того обоссал. Унизительно и без криминала. А вот когда за лопату схватился — это уже напугало. Ты же мог убить его, Димка. — Не. У таких череп бронированный, — огрызнулся я. — Мозга нет — сплошная кость. Болеть нечему. Рассёк бы ему лобешник и всё. Чтобы думал хоть иногда и гонор свой в жопу запихал. Игорь укоризненно покрутил головой: — Эгоист ты, надо сказать. Только себя видишь. И себя ненавидишь, потому и лезешь в конфликты. А ты не думал, что если ты загремишь на зону, больно будет не тебе одному? Не думал? — Да кому я на хрен нужен? — меня начало подбешивать его сочувствие, но я держался. В конце концов, парнишка старался честно. А мотивы? Да ебут тебя его мотивы? Просто жалость в башку не приходит? Игорь выпрямился, протянул руку и накрыл мои сведённые в тугой замок пальцы. Чуть согнул тёплую мягкую ладонь. — Мне. Мне ты нужен, Димон.