Шиповник и Репейник

Не знаю, каких усилий мне стало не смотреть на голого Гарика. Я свёл зенки на блестящие крестообразные краны, показал, как делать тёплую воду. Полотенце у него и впрямь было своё. Огромное, целая махровая простынь с прудиками, лебедями, камышами. А ещё были жидкие мыла, шампунь, какие-то снадобья, которым даже названия не подберёшь. Написано по-немецки, а я давно забыл язык, который и знал-то на уровне «фаттер унд муттер марширен нах хутор». Задёрнул полиэтиленовую шторку и вышел, пока хер не оттянул джинсы. Прибрал со стола, протёр клеёнку и перестелил постель по-человечески. Подмёл пол, стряхнул мусор в мешок в сенях. Вернулся в дом и задумался, что стоит сказать Гарику, а что нет. Очень ему нужны подробности, ага. По некоторым признакам, по дрожи, прохватившей меня от прикосновения его рук, по неуловимым признакам я догадался, что и он не девок любит. И от этой догадки было страшнее всего. Ему двадцать три, а мне почти тридцатник. Кир был старше и в э-т-о-м плане мог учить меня сексу, а как поведёт себя Игорь, страшно было представить. «Впрочем», — решил я про себя, — «Если он потянет меня в постель, не обязательно же сразу это». Я даже сам себе боялся намекнуть на полноценный гейский секс. Поэтому и ограничился определением «это». Но как представил его груди, маленькие, чуть выпирающие, с розоватыми сосками, так колом вздёрнуло. Я восславил чела, который выдумал такие плотные тяжёлые брюки, которые можно использовать как тайник для разбухшего батона. Благословен будь, Леви Страусс. Я оглядел комнату, и взгляд отметил какую-то неправильность, которую поначалу не заметил. Ну чисто, ну занавески сушатся после стирки, а не висят на окошках. Это похуй, вокруг никого. Только лес, заросшие луга и высокий забор. Уже темно, воет ветер. Ветер? Я вышел на крыльцо и присвистнул. Ветрило дул конкретный. Мимо прокатился то ли ком тряпок, то ли перекати-поле. Грушёвые деревья и сливы раскачивались в темноте, трещали ветками. Ветер нёс с собой колючий холодный дождь, атаковавший босые ступни. Похоже, осень золотая кончается. Поманило теплом — харэ. Надо добавить жару, а то к утру дубак будет. Хотя Игорёк не кашляет, вроде, но оэрзуха не та болячка, которая отпускает с полпинка. Запустишь — пиздец. От гайморита до острого крупозного воспаления лёгких. С завтрашнего дня буду ставить «рэнга» в сарай. Машина достойная, беречь надо. Я задвинул массивный засов, вернулся в залу и притворил обитую войлоком внутреннюю дверь. Раньше её обивали старыми ватниками, отчего она была пухлая и пятнистая. Дурак тот, кто говорит, что, мол, низкие двери на Руси это затем, чтобы кланяться приучались. Для тепла это, для тепла. Меньше проём — меньше уходит наружу. В котёл кинул два полена. Пошерудил угли, почистил поддувало. Так, чутка золы и угольков уже есть. Весной они пойдут под деревья, в грядки. Огонь плясал в топке, я прикинул и не стал открывать регулятор. Хватит, батареи вон горячие. А два ватных одеяла и шерстяное — это вам не ёжик взбзднул. Когда я только вернулся в опустевший дом, то сидел на мели с полгода. Тогда у меня была дышащая на ладан печка. Топил я её только чтобы не заморозить нос. Одеяла реально спасали. И шапочка, и шерстяные носки. Я закинул крючок, прислушался. Вода уже не лилась. Игорь еле слышно шебуршился там. Выдавала лёгкая дрожь пола. Деревянные полы имеют такую особенность — как тихо не ходи, они будут подрагивать. И вот тут меня торкнуло: тахты не было. Привыкнув жить один, я не обратил внимания на чуждую деталь. Для меня зала стала более-менее привычной, вот и упустил этот момент. Ну стратег, ну рыжий! Ничуть не сомневаясь, я сел на диван, привалился к шкафу, полуприкрыл глаза и следил за дверью. Интересно, он голый выйдет? Если да, хрен я ему чего скажу. Это уж прямое блядство, хотя и в лучших целях. Я блядей не люблю. Ни физических, ни моральных. Спуск унитаза, снова зашумела вода. Чистенький мальчик. Хотя какой, к хуям, мальчик. Сделал он меня, волка битого, как зайчонка. Интересно, а на фирме в курсе, кто я? Или только паренёк догадался? Скорее всего, так. Иначе бы шуточек не избежать. Вакханалия информации о том самом сделала для людей всякие девиации не то чтобы приемлемыми, но как-то более привычными. Ну есть, конечно, динозавры, знающие одну позу, но они потихоньку вымрут. Человечество — цивильное, я имею в виду — вообще размякло, я считаю, слишком. Деды нынешних немцев, французов и англичан в гробах, небось, вентилятором вертятся, когда их внуки боятся негру или арабу слово поперёк сказать. Эти деды такую память оставили о себе в Африке, Индокитае, Индии, что у местных до сих пор очко жим-жим. Жестоко и не толерантно? Да ссал я на вашу толерантность. Тем более, однобокую. Это что — я его уважай, а он на меня хуй клади?! Да это не толерантность, это ссыкунство. Так, ладно. Ну нахуй такие рассуждения. В пизду эту политику. Они там, а я здесь, где араб с негром либо в снеговиков превратятся, либо в отбивную, если вякать начнут. В чём-то есть свои плюсы и у кондового глубинного народа. Таджи вот наглеют, это подбешивает. Но ничего, это в столицах их боятся, а у нас до сих пор пенделя могут дать. Ты сюда работать приехал или намаз читать?! Намаз — это там. А тут взял ведро с раствором и марш! Я же ни словом, ни намёком, никогда. Нет, что-то всё же нечисто. Пьяный взгляд мой не только Игорь заметить мог. От этой мысли у меня очко стало, как у индуса при виде разъярённого сахиба. Жим-жим. Я весь подобрался, когда дверь пошла наружу. «Выйдет голый — дам пизды». Но Игорь вышел в джинсах — в целых, без дырок, как в тот раз — и в синей футболке. Он походя погасил верхний свет, включил лампу над компом. Темнота меня сразу расслабила. Я ж говорил, полутьму обожаю. Как гиена пятнистая. Темнота скрывает многое, создаёт уют. В пятне света ты один во всём мире. А злой мир там, во мраке утонул. Нечто сродни одеяла, под которым ужасные монстры из-под кровати не страшны. Шиповник сел рядом, обнял меня за плечи и начал спокойным ровным голосом: — Дима, первое: я тебя не заставляю рассказывать всё. Ты скажешь мне ровно столько, сколько считаешь нужным. Второе: я никому никогда не расскажу твою тайну, зуб даю. Третье: как бы ты ни относился к голубым, но ты точно один из нас. И не спорь. Ты раздевал своим пьяным взглядом не только меня. Другое дело, что только я это видел. Он легонько встряхнул меня, положил голову на плечо. Шевелюра, мокрая и топорщащаяся, гладила моё ухо. Я не мог больше всё это вытерпеть. Я растворился в полутьме, в тёплом дыхании, в его понимании ситуации. И протянул руку, чтобы обвить его под рёбрами. А потом заговорил. Он молчал, лишь изредка поглаживая меня, когда начинало трясти. На рассказе об убийстве Кира Игорь сам напрягся всем телом. Потом мы молчали, хотелось курить, но я боялся разрушить эту невероятно нежную связь, наши объятия. Наконец-то я смог рассказать кому-то о своих кошмарах и страхах. — Пару лет назад мне его чёрное лицо стало сниться каждую ночь, — закончил я повествование. — И ты глушил сны водкой, — констатировал Игорь. Я кивнул. — Бедный, несчастный Димка, сколько же лет ты таскал на себе эту боль! — он осторожно повернул голову и чуть прикусил шершавыми губами мочку моего уха. Меня пробило хуже, чем от дрочилова или анаши. Я обмяк, из меня словно стержень стальной выдернули. Ноющий живот успокоился, перестало тупо долбить в затылке. Игорь потянул меня на себя, уложил на диван к стенке. Я лежал на боку, дрожа. За спиной дышали жаром две белые батареи. — Раздевайся и залезай под одеяло, — велел он. — Не бойся ничего, просто я хочу, чтобы сегодня мы с тобой лежали рядом. Хотя бы на одну ночь. Пожалуйста. Я посмотрел на него с прищуром и расстегнул ремень. Мне предлагали секс? Я не знал в тот момент. Но решил, что сегодня не смогу, пожалуй. Мне просто невероятно захотелось прижаться к тёплому телу и спрятать лицо на груди Игоря. В конце концов, его проницательность, хитрая операция, понимание и сочувствие несомненно заслужили награды в духе джинна из кувшина. Я сделаю всё, что ты захочешь, Шиповник. Всё.