Шиповник и Репейник

Игорь щёлкнул выключателем. Тьма ослепила меня, несколько секунд вообще ничего не видел, потом начал различать силуэты. Дождь шуршал по крыше, трещали за стеной ветки. Гудел насос и натужно забухтел холодильник. Раньше бы ещё тикали старые часы, но они сломались до моего возвращения. Вместо них на простенке висели электронные с угловатыми оранжевыми цифрами. Часы я специально повесил на другой край от дивана. Хочешь заткнуть будильник — встань и сделай несколько шагов. Я почувствовал натяг одеяла, и рядом со мной вытянулось горячее тело. Я протянул руку, скользнул по плечу, по лопатке. Игорь лежал на боку лицом ко мне. Он чуть придвинулся, его дыхание коснулось моего носа. — Иди сюда, Димка. Обними меня, — прошептал он. Мы прижались друг к другу, и тут в груди у меня словно взорвалось что-то, ударило в рёбра изнутри и осыпалось. Нет, я в натуре ощущал нечто вроде окалины внутри правой стороны груди! Я сказал Игорьку об этом, и в ответ услышал: — А это пружина твоя лопнула. Злая. К животу прижался его хуйчик. Именно хуйчик — по ощущению тонкий, но упругий. Игорь не делал попыток лезть т-у-д-а, он всего лишь поглаживал меня по голове, по плечу, шее. Я сам потянулся к его губам, и он не отстранился, запустил пальцы мне в волосы, чуть надавил на затылок. Шершавые сухие, горячие губы. Всё-таки температура у него была. Мне захотелось просто его согреть. — Давай переляжем, — шепнул я. — Ты к батарее, а я с краю. — Мне тепло, — нежный шёпот кружил мою голову. Я как будто снова погружался в жаркий август. — Это сейчас тепло, а под утро будет дубак. Сыро. Не чуешь? Дождь льёт. — Сильный? — спросил он, перебирая мою короткую шевелюру. — С градиком мелким. А ветрило какой — ууу! — Лето кончилось, — печально констатировал Игорь. Оно, так-то, давно кончилось, но я не стал занудствовать, а чмокнул его в кончик носа. — Ляг на спину, — попросил Игорёк. Я повиновался. Он заполз на меня, и я ещё раз изумился всем этим угловатым его богатством. Худоба просто охуенная. Как анорексичка Мила, достопримечательность райцентра. Сейчас она хоть чуть-чуть отъелась после дурки, а то ползал по улицам скелет, обтянутый жёлтоватой полупрозрачной кожей. Жертва гламура. — Ты не анорекс? — Нет, — даже в темноте я шестым чувством увидел виноватую улыбку. — Я просто много есть не могу после… одного случая. Ну, килограмм пятьдесят он всё-таки весил. Знаете, когда на тебе лежат и прижимаются кожей к коже, это просто невъебенное ощущение! Словами не передать, как жарко и страшно мне стало в этот момент. Страшно от того, что в тот миг я полностью осознал себя, а ещё, от того, что когда-то окажусь один на этом диване. Я не хотел отпускать его, а потому обнял и прижал к себе. — Пусти. Оп-па, а кто-то у нас смутился. Погоди, Шиповничек. — Не пущу. Пока не расскажешь мне всё. Игорь мазнул меня вихрами по щеке: — Что — всё? — Всё. С самого начала. Ты на фирме года два. Как ты обратил на меня внимание? Он хмыкнул, чуть поерзал, от чего у меня снова начало распухать под животом. Тем более что он задел мой член бедром, а это, знаете ли, покруче иной дырки бывает. — Ну, когда я только приехал и прошёл собес, то, конечно, мне надо было время адаптироваться, — хмыкнул он. Дождь шуршал по крыше, журчали струи, звенела одна из них, сливаясь в подставленную под дальний от ворот жёлоб бочку. Дождевую воду лучше не пить, но руки и морду лица умыть — одно удовольствие. Она мягкая, не железистая. — То есть ты вкалывал, как Папа Карло, — ухмыльнулся я. — Ну… скорей, как Буратино. Вкусы региона отличаются от питерских, а учился я там. Но постепенно мои проекты начали одобрять, не приходилось по сто раз переделывать, появилось время осмотреться. Игорь чуть дёрнул плечами, я отпустил его, и он сполз чуть ниже. Наши отростки соприкоснулись, и мой налился так, что жарко стало. Игорёк положил ухо между моих ключиц, мягкая шёрстка гладила мне шею. — Верни руки, Димк, мне так хорошо в них. Он сцапал мою левую и положил себе на спину. Теперь я мог гладить его плечи и голову, пока он говорил, овевая мой сосок горячим дыханием. Я чувствовал покой и нежность, я хотел, чтобы никогда не кончалось это офигительное ощущение. Ночь, дождь, жар и тяжесть угловатого тела. Завывание злого ледяного ветра и тёплое дыхание. Тихий голос. Плотные одеяла и горячий воздух от батарей. Я не зря попросил его перелечь, в мою правую пятку впилась иголка морозца. Видимо, мышки устроили новый ход под диваном. Вот оттуда и тянет. Продухи подпола я ещё не заткнул на зиму. — Так что дальше? — напомнил я. — Когда я тебя первый раз увидел, ты чуть припоздал на планёрку. Минуты на три. Там ещё рассаживались. До того вся компания инженеров была для меня просто толпой в свитерах и куртках. Я больше на Валечку Кудимова смотрел. Он мне нравился. Но у нас с ним ничего не вышло, он манерный, а я таких не люблю. — В смысле — манерный? — Ну манерный, типа бабы. Говорит тоненько, ломается, типа кокетничает, красится там, в платье дома ходит. Я аж затрясся от смеха. Более брутального парня, чем Кудимов, представить трудно. Разве что бороды нет, а так хоть сейчас в десант, «Чёрную Сотню» или на амвон. А вот поди ж ты, какой оборот! Игорь тоже смеялся: — Прикинь, какой я испытал когнитивный диссонанс, когда он дома за помаду схватился и запищал! Мы ржали с ним от души. И этот смех как будто сломал последний барьер в наших отношениях. Мы как бы притёрлись, и перестало сжимать опасениями сердце. — Ну так вот, — продолжил Игорёк, распластавшись на мне, как на матрасе, — после этого облома, он меня ещё немного подоставал, пока я ему в туалете не сказал в лицо всё, что про него думаю. Он страшно обиделся и пригрозил рассказать шефу про мои наклонности. А через неделю шеф Валентина так разнёс, что стены дрожали. «Стукач вонючий» там было самым мягким выражением. — Он всё-таки пошёл, — понял я. Мститель хренов, Отелло Мценского уезда. — Ага. Только ему обломилось, и он притих. Но сейчас ожил, напевает. Нашёл, видно, кто его ебёт. Ну так вот, тогда, когда ты чутка опоздал, а потом тебя придержал ещё Михаил Алексеевич, вот тогда я и увидел тебя отдельно от серой массы. Ты был несчастный, это я сразу сообразил. Не злобный, а именно несчастный. Вообще злые люди большей частью несчастливы. От радости не злобятся, Дима. От счастья не взрываются на ровном месте. Я гладил его мягкие волосы и молчал. Мне нечего было сказать. Единственный, кто просёк меня на раз, был приезжий парнишка. Прочие, наверное, и не задумывались, кто скрывается под маской злобного матершинника. Нет, я всё-таки так хорошо поработал над маской, что сам стал ею. Молодец-огурец. Хенд-мейд, ручная работа. «Как собрать злобную тварь. Для чайников. Том первый». — Потом я начал расспрашивать о тебе. Не напрямую, а так, урывками. С кем-то поговорил о твоём джипе, с кем-то обсудил твою манеру одеваться в рваньё. Да-да, Димон, ты ходишь, как бомж или гопник девяностых. Джинсы у тебя тёртые, а ты не замечаешь. Но всё это была ерунда, пока я не потрепался с Петровной. Она тоже «Вог» курит, только чёрные, а не белые. Она-то и дала тебе самое точное определение: «Злобная псина, алкаш, но сердце — уж я чую, Игорь — золотое и мозги ещё не пропил. Рабочая лошадь, самая натуральная. Впрягся и пошёл». И вот тогда я задумался, Дим — а как получилось, что лошадь превратилась в дракона? Когда ты Оганесяну переломал половину лица, я был в ужасе. Он же, в общем, в сердцах те слова сказал. И всего лишь замахнулся. Ну, человек южный, жестикуляция у них насыщенная. Можно было всё в шутку свести, а ты схватил трубу и отмудохал парня до полусмерти. Честно, Дим, я реально боялся, что тебя закроют. Когда Алексеич дал Оганесяну-старшему денег, чтобы тот отступился и не орал на каждом углу о несчастном сынке, я поразился. Ты знаешь, сколько он ему дал? — Нет, — ответил я. — Про деньги я вообще не в курсе. Адвоката нанимал Лексеич, это верно. — Конечно, ты с твоей дурной гордостью успокоился бы на назначенном или нанял первого попавшегося долбоёба. Кроме адвоката пахал весь юротдел, Дима. Искали нестыковки в протоколах, ошибки процессуальные, всё такое. Шеф вышел в офис и так резко сказал: «Да, Тимченко мудак. Но он наш мудак. И бил за дело. Я своих бросать не привык. Работаем». — Сколько он ему дал? — я похолодел от этих подробностей. — Двести тысяч, Димка. Из меня весь воздух вышел. Двести тонн! Да я у Лексеича двадцать семь получаю! Мне с ним три года расплачиваться, если по семи в месяц отделять. — Он же тебе ничего не сказал, верно? — осторожно спросил Игорёк. Я молчал, кусая губы в злой тоске. Только сейчас до меня дошло, какой охуенный чел нами правит. Да, отдерёт. Да, оштрафовать может. Но в жизни не унизит на людях и не даст хода стукачу. Да я за Лексеича башку оторву хоть кому! — Дим, уймись, — Игорь погладил мой тяжело ходящий бок. — Всё норм. Ты болеешь за дело, делаешь нам репутацию, и шеф это оценил. Мы с тобой в хорошую фирму попали. Это да. Тут согласен. Народ у нас более-менее. Повидал я змеятники. Правда, снаружи в основном. Тогда я ещё не пришей пизде рукав был. — Ладно, — прохрипел я. — Ну потрепался ты с Петровной в курилке. Дальше? Игорёк опять потёрся об меня ухом. Его серёжка была крохотным шариком, прикольно катящимся по коже. — Дальше, Дим, я стал за тобой откровенно следить. Видел я тебя два раза в неделю, но каждый жест твой, маты твои, резкости… они как бы не от тебя шли. Помнишь, ты однажды на стоянке стоял и смотрел на закат? Той осенью? — Не помню, — честно признался я. — Зато я помню. Мы уже уходили с работы, я шёл на автобус, а ты стоял, запрокинув голову и слегка прикрыв глаза. И вот тогда я понял внезапно — хам и агрессор — это маска. А так ты обычный, но очень несчастный парень. И мне стало реально жаль тебя, Димка. Потом был новогодний корпоратив, где ты нажрался, как свинья. И взглядом окончательно выдал себя. Ты меня просто изнасиловал глазами. Я тебя тогда уже почуял везде, не знал, куда щемиться. А ты за руль полез всего-то после чашки кофе и пары «антиполицай»! Я ещё подумал — убьётся на хрен. Но ты живучий, чёрт, — восхищённо добавил Игорь. — Только не делай больше так. Я вздохнул и выпустил воздух через сжатые зубы. Я так постоянно делаю. М-да, придётся отучаться. — Не шипи, не змейка. В общем, план у меня вызревал долго, ты сам мне помог той историей с Оганесяном. Ты оказался сильно должен шефу. Я пошёл к Петровне и в лоб спросил: «Алиса Петровна, хотите чтобы Дмитрий Тимченко завязал с водкой»? — И казначейша сказала «да, милорд», — ухмыльнулся я. — Ну, не совсем так, — Игорь малость потянулся, откашлялся, перевёл дух. Я продолжал гладить его, млея от восторга и нежности. Парнишка, которому я нравлюсь! Да у меня уже мысль мелькала тупо снять блядь. Я знал, где собираются платные мальчики, да и телефоны в одной газетке попадались. Но каждый раз я дико смущался, живот сводило ледяным страхом, и я раз за разом откладывал идею на потом. — Алиса откинулась назад и строго спросила, что у меня на уме. Я рассказал. Так, в общих чертах. Навязаться, вывести из программы и вытянуть на откровенный разговор. Она пришла в ужас. «Ты что! Он же такой замкнутый и психованный! Да он тебя вышвырнет или изобьёт! Ты насмерть замёрзнешь, пока дойдёшь до остановки. Ты знаешь, как там ходит автобус? Раз в пять-шесть часов». Ну, девки бухгалтерские тоже поддакивать начали. Вот там я наслушался, Димка. То ты легионер, то ты уголовник под чужим именем, то ты чуть ли не чёрт с рогами. Потом Петровна говорит: «Ша»! Вся эта компания притихла. А она: «Вообще, Игорь, дело ты хорошее задумал, нужное, но пошли-ка к Михаилу Алексеевичу. Он бывший военный, сейчас план составим». Всё-таки была операция! Ах, суки зубастые! — Алексеевич придумал изгнание из рая? Игорь упер ладони в мои плечи и чуть приподнялся. Он смотрел прямо мне в глаза. И выдержать взгляд этих серых глаз было жуть непросто. — Весь план был мой, — очень серьёзно произнёс Игорь. — Петровна и Алексеевич велели мне держать мобилу под рукой и если что — бежать хоть в лес, хоть куда и звонить им. М-А на тебя слегка нажал, не спорю. — А фокус с ожиданием на улице? — Вот там я ничуть не соврал, — он выразительно шмыгнул носом. — Мокнуть в мои планы не входило. Эти козлы меня правда выгнали. Закрыто, мол. — И всё это лишь затем, чтобы отучить меня бухать? В глотке встала горечь. — Дурак ты, Димка. Неужели ты до сих пор не сообразил, что я влюбился в тебя, как пацан, Репей ты хренов?