Шиповник и Репейник

Я прихуел на месте. Просто замер, боясь пошевелиться. Меня — любить?! Да это, бля, всё равно, что с крокодилом медляк крутить! Внешность у меня самая заурядная, ничего такого нет. Плюс седина, которую я обнаружил, когда первый раз сполз с больничной койки и пошёл в сортир посмотреть что там чешется. Всё лицо было в рубцах. Их до сих пор видно, когда я багровею. Кто-то говорил, что у меня не харя даже, а «хала» получается. Хлеб такой плетёный с маком. Один случайный знакомый в Тюмени, кажется, или в Нарьян-Маре попытался наречь меня вафлей. Но я был круто не в настроении, и остроумец вылетел из унтов. Со временем рубцы поджили, но всё-таки — я говорил уже — видны. Фигура — опять же мимо кассы. Грубоватая у меня фигурка, да и рост не очень — сто восемьдесят. Игорь кажется маленьким, но это потому что худой, полагаю. А ведь в горизонтали стало ясно, что он разве что на полголовы меня ниже. Для полного счастья у меня неверно срослась рука, и поэтому левая ладонь чуть вывернута наружу в спокойном состоянии. Оно мне почти не мешает, но всё-таки это заметно. А половина вставных зубов? Железных. Не было тогда таких, чтобы как настоящие. Золото и железо. Ну откуда у сельского коновала деньги на золото? Читал я как-то страшную — без пизды — книжку французского писателя Гюго. Про мальчика, которого в детстве специально изуродовали, чтобы продать его как шута кому-нибудь. И как он мучился от этого всю жизнь. Вот я, наверное, на полшишечки красивее его. Страхолюдина. Чудище. Монстр. И образ я лепил тоже монстра. Я давно заметил: чем ты грубее, тем меньше тебе мозги выносят. Другим инспекторам всю башку сделают, всю душу вынут до дрожи, а меня боятся — знают, что обложу и не забуду вовек. И вот это чудище полюбил городской мальчишка с внешностью прямо такой, что у натурала встанет? Охуеть. Пожалеть он меня мог, психолог этакий. Но чтобы влюбиться? Да как, ебена мать? Ну как? Игорь, видимо, понял, что со мной что-то неладно. Он опять лёг на меня и обнял под лопатки. — Дим, вот ты сейчас мне не веришь, а зря. Да, ты у меня не первый. Видел мальчиков и посимпатичней. Но любви у нас не было особой. Потрахаться - да, прикольно. Ну, погулять на бульваре молодых дарований по приколу было. Подарочки иногда дарили друг другу и до сих пор в «Скайпе» переписываемся с одним парнем. Любят не за рожу, Димк. В тебе я стержень почувствовал. Стальной и прямой. Это твоя самая мощная черта. Как бы ни было хуёво — жить и тянуть лямку. Ты не повесился, не бросился под поезд, не спился в сопли. После того, что ты пережил, это очень мощно. — Но я же чудовище, — прошептал я в темноту. — Чудовище — это твоя маска, твой образ, — он осторожно коснулся губами правого соска, и у меня сжалось сердце. — Сам ты не оно. Кто чудовища, так это те, кто тебя таким сделал. А зубы мы тебе поставим. Когда ты вернёшь долг Алексеичу и тебе будут платить полную зарплату, деньги будут. Мои тридцать, твои сорок два. На это можно жить, а? Оп-па, всё-таки шеф не так уж бескорыстен. Двести плюс восемьдесят юристу, делить на пятнадцать… около полутора лет расплачиваться. Нормально, я не требовательный и умею обходиться малым. На минимальных настройках, как говорит Игорёк. — Можно, — прошептал я. — А можно мы сегодня не будем… — Почему? — он опять прикусил губами мой сосок, и всё мое бедное тело прохватила дрожь, а внизу заныло до щекотки в головке. — Я тебе не нравлюсь? — Не в этом дело, Игорёк, — как можно более ласково произнёс я. — У тебя жар, ты ещё ходил на ветер и сейчас слабый. Мне просто хочется тебя согреть, понимаешь? Он хлюпнул носом. Очень обиженно. — Я костлявый, да? — Слушай, — выдохнул я и погрузил пальцы в его мягкую шевелюру. — Я приму тебя любого. Потому что ты — единственный на этом блядском свете, кто разглядел во мне меня. Настоящего. Потому что ты мне тоже жутко нравился ещё там, в офисе, до этого корпоратива дурацкого. Потому что ты меня выслушал. Ты говорил со мной по-взрослому, Игорь. И я тебе отвечу по-взрослому. Я и хочу, и боюсь. — Чего? — удивился Гарик. Искренне удивился, по-моему. — Ты же резкий и колючий, да? Чего ты боишься, Дим? Я же абсолютно не против, наоборот. Я не знал, как ему ответить, как объяснить. Как не обидеть парня. Наконец я выдавил из себя: — Понимаешь, мы с Киром разве что дрочили друг другу и за щеку брали. Я ж совсем… — Блин, всего-то? — Игорек рассмеялся, но тут же тяжёлый кашель свернул его в бараний рог. Он хрипел и содрогался, свалившись с меня — слава богу, на внутреннюю сторону. Я стянул со стола кусок старой простыни или наволочки. Стираный, чистый. Я их использую вместо платков. В офисе или в машине с пальца не сморкнёшься, свинство натуральное. А покупать кусок ткани спецом для соплей мне каким-то барством кажется. Игорь тяжело отхаркался в тряпку. — Ой, — простонал он. — Кажись, и впрямь лучше не сегодня, Дим. — Значит так, — я забрал у него насквозь мокрую тряпицу. — План такой: я сейчас встаю и делаю тебе чай с малиной. Сушёной, но пойдёт. Растираю тебя водкой. И «звёздочкой». Если утром не отпустит, узнаешь что такое горчичники. Будет совсем худо — отвезу в больницу, — я вздохнул и грустно добавил: — В э-т-о-м я плаваю, Гарик, но вот на простудах не одну псину съел, ты уж поверь. Не то место горло, чтобы с ним шутки шутить. Игорь смотрел на меня необычайно нежно, мне передалась эта нежность, и по телу потекли как будто тёплые потоки, царапающие сердце, словно игривый котёнок. — Знаешь, Димон, — прохрипел он совсем слабым голосом. — Вот ни один из моих парней в прошлом не кинулся бы бить за меня морду и не стал бы вот так возиться. Максимум — такси бы оплатил до дома. И под офисом, когда ты жиртресту врезал, я уже всё для себя решил окончательно. Кстати, а куда ты спрятал водку? — прищурился Игорь, становясь колючим кустом. — Под поленницей стоит, — признался я и скинул ноги на пол. — Завернись в одеялко. Я не собираюсь хлебать, клянусь. Исключительно в лечебных целях. Правда. Каюсь, пользуясь тем, что Игорёк закемарил, пока я одевался и лазил с фонариком по двору, вспоминая, куда именно поставил пузырь, я намешал в малиновый чай ещё и «Охотничью» в сорок пять оборотов. Буквально столовую ложку, чтобы он не раскушал. Этот благородный дар богов на травах стоял у меня для особых случаев. Когда хотелось спокойно и со вкусом вмазать рюмку под малосольный огурчик, а не тупо нажраться. Впрочем, как я сам себе признался, за «Охотничьей» следовала «Лимонка» или «Анисья» или, на худой конец, «Русская», и я нажирался в умат. Я достал маленькую круглую красную жестяночку из ящика, где держал всякие лекарства. В основном там были анальгин, шипучий аспирин «УПСА», йод, бинты, иммодиум, панкреатин, лейкопластырь и мозольник, горчичники. Отдельно в пакете лежали банки и вата — факелки для них делать. Я бросил в ящик «левомеколь» — смятый тюбик почему-то валялся отдельно. Надо купить ещё. Хорошая штука и от потёртостей, и от сухих пяток, и от порезов. Когда-то тётя привезла нам огромные синеватые куски масло-какао, они так здоровско пахли и ими хорошо было мазать подобные вещи. Но последний кусочек давно извели, а больше нигде это масло не продавали. Или я плохо искал. Игорь спал, тяжело дыша во сне. Грудь поднималась и опадала под одеялом. Он сильно прижался к батареям, и я осторожно отодвинул его от них, чтобы набросить ещё шерстянку и подоткнуть её за край — через вату можно обжечься. Моя возня разбудила Игорька. Он потёр глаза кулаком, следя за приготовлениями. Когда я откинул одеяло, то в свете лампы впервые разглядел, насколько он худ. Кости выпирали прямо из кожи. М-да, тебя тоже надо лечить, Шиповничек. Сначала я присел боком на кровать, помог ему сесть и выпить горячий чай. От него Игорь обмяк и рухнул на подушки. — Уфф, ну и зелье, — еле выговорил он. — Ты не маг, случаем? — Нет, — я опрокинул бутылку над ватным тампоном. Вообще стоило бы сделать компресс, но я не хотел, чтобы ему под нос несло водкой всю ночь. Дома нанюхался — к бабке не ходи. — Прабабка колдунья была вроде бы. Спирт вообще выветривается быстро. Потому для компресса вату и кладут в целлофановый пакет. Но у нас сложный случай, так что… Игорь морщился, но не пикнул, пока я растирал его водкой, а потом прошёлся ещё и ладонями по пылающему жаром телу. Температурка у него была за тридцать восемь. Определять температуру на глазок я выучился на вахтах, где частенько было только то лекарство, которое по ноль-пять фасуется испокон веков. Ладно, это ещё не критично. Даже хорошо — организм гоняет вирус в хвост и в гриву. «УПСА» пока давать не будем, смеряем утром. Будет валить за 38,5, даю аспирин и везу в больничку — это уже что-то покруче ОРЗ. И не в районный «домик ужасов», а в ОКБ. Всё. Утро вечера мудренее. Вьетнамскую отраву я нанёс, сверяясь с хитрой схемой «апунктурных точек», которую как-то купил в газетном киоске. Мне эта схемка помогала и от простудифилиса, и от ломоты в суставах, и от головы. Последним штрихом стали моя тёплая байковая рубаха и шерстяные носки из мягкого мохёра. Игорь утонул в этой рубашке. Тонкая шея торчала из воротника, как штифт из слишком большого отверстия. Я укрыл его двумя одеялами, попутно вспомнив свою старую придумку. Лафхак, как сейчас говорят. Вернувшись к столу, я нарыл за ним две пол-литровые пластиковые бутылки. Я хранил такие для поилок на огород, ведь меня и целый день дома не бывает, а растениям нужна вода. Но в эти бутыли я через воронку залил кипяток из чайника, плотно закрутил пробки и положил их Игорьку на ноги между ватным и шерстяным одеялами. Когда у меня не было денег на порубочный билет и приходилось браконьерить в лесу, то для тепла я клал такие себе на ноги. А утром наливал уже полторашки или двушки и оставлял на день под одеялом. Вечером постель оставалась сухой и тёплой. — Блин, уже жарко — ужас, — прошептал Гарик в полусне. — Ты чего-то намешал. — А это и надо — чтобы жарко и пропотел, — я погасил лампу, забрался под одеяло и подсунулся под байковый бочок. — Спи, Игорёк. Буду храпеть — толкнёшь. — Я найду чем тебе рот заткнуть, — пробормотал он и повернул голову, уткнувшись носом мне в плечо. Я лежал в тёплой сыроватой тьме, слушал хриплое дыхание спящего парня и стало мне так охуенно спокойно, как не случалось уже много-много чёртовых лет.