Шиповник и Репейник

Утром мы проспали до семи. Точнее, я. Гарик спал, когда я осторожно снял со своего живота его руку и вылез из постели. За окном стояла сплошная хмарь. Сырость прохватывала противным холодком. Умывальник, котёл, чайник. По моим ощущениям, температура у Игоря спала, но это обычное явление. Утром ниже, к вечеру выше. Расслабляться рано. Мобильник показывал SMS, я нажал клавишу и прочитал: «Ты ещё не убил Игоря?» Эсэмэска была от Петровны. Пришла в полшестого утра. Я набил ответ: «Игорь простыл. Охрана выставила его под дождь, и он заболел. У нас всё норм. Мы просто поговорили. Хороший парень». Я отложил мобилу и выключил чайник, не доводя до кипятка. Было почти тихо, только дождь шумел. Крыша у меня шиферная, её не слышно, но со свесов лились потоки. В колеях у сарая стояла глубокая вода. Я никак не мог проснуться — погода навевала сон. Телефон дёрнулся. «Помрёт — убью». «Малина, звёздочка, горячее питьё. Температура 37,5 где-то. Проснётся — померяю». Ответ прилетел сразу: «Отлично. Не буди. Скажи температуру, как померишь». «Слушаюсь». «И смотри у меня, Тимченко!» Я усмехнулся про себя: что смотри-то? Эх, Алиса, знала бы ты всю подоплёку — по потолку бы скакала. Петровна - тётка хорошая, но старомодная. Наших отношений она не поймёт. Не примет. Да никто не примет! Народ в облцентре хоть и поразвитей, но всё одно посконный. Мы не столица, не Питер. Обычный промышленный город, тихо умирающий после закрытия большинства заводов. Даже удивительно — что за народ покупает квартиры в новых домах? Трёп губера насчёт всяких там технологических кластеров и нанотехнологий давно воспринимается как белый шум. Единственное, что ещё работает, это пристани и судоремонтный завод. Есть лесоповалы и агрофирмы. Есть здоровый свиноводческий комплекс на востоке области. Я на северо-западе живу, если что. А вот наш колхоз сдох. Мы выращивали лён, но он стал никому не нужен — текстилька обанкротилась. Наши фермеры переключились на овощи. Уж что-что, а есть люди хотят всегда. Я налил кофе, плеснул в кружку молока и покосился в угол, где стоял диван. Игорь спал на животе, совсем потерявшись в одеялах. Рыжая голова хорошо выделялась на фоне наволочки. Кофе я люблю пить, стоя у окна. Вот и встал там. Босой, в одних джинсах, с кружкой в руке. Сейчас бы ещё сигарету, но не хочу дымить в доме. Потом куртку наброшу, в сени выйду хотя бы. На крыльце задубею. Я наклонился, вглядываясь в шкалу уличного термометра за окном. Он был не трубкой, а старый, круглый, с чёрной стрелкой. Плюс восемь. Два градуса стоит скинуть, от дома идёт тепло. Я машинально провёл пальцами по старой, сто раз перекрашенной раме окна. Ага. Поддувает. Пора заклеивать окна на зиму. Загнать машину или не стоит? Надо приготовить хоть что-то, вдруг понадобится смотаться в магаз. Ладно, хотя бы навес прикрывает, лужи средние, там подсыпано гравием. Не утонет «рэнг». За стеклом сквозь мутные дорожки серела стена бани с крохотным оконцем. Я давно её не топил. Мне там чудились умирающие от угара родители. Угарный газ не вызывает удушья или хрипов. Он просто и тихо убивает нервную систему. Человек засыпает. И всё. Как так получилось? С чего газ скопился там, где на трубе в принципе не было заслонки? В своё время решили, что она не нужна. Жара от камней хватало на помыться. Я залпом допил кофе и пошел в ванную мыть кружку, чтобы не будить Игорька. Какая разница — та раковина или эта? Вода-то одна. Линолеум был холодный. Так, надо запихать в продухи старых тряпок и раскидать яд. Мыши сейчас точно шароёбятся в подполе, уже лезут в дом. Они ищут тепла и пропитания, но мне подобное соседство не в жилу. Я состроил страшную рожу: — Сейчас я вам покажу геноцид! Так. Яд. Окна. Продухи. Ещё надо посмотреть просадку дома и как его поднимать. У меня были автобусные домкраты — пять штук. Маленькие, залитые маслом. Качались они легко, а поднимал каждый двенадцать тонн. Но сейчас земля мягкая, а подкладки нужны серьёзные. Это же строение. Пожалуй, с этим надо подождать до промерзания грунта. Заценить масштабы бедствия сейчас, прикинуть, как чего и куда. Ещё надо перетащить из сарая дров и брикетов, сложить в сенях. Наметив таким образом план действий, я первым делом полез в холодильник. — Ди-и-им. Я оглянулся. Игорь развернул голову и приоткрыл один глаз: — Бля, Ди-им, меня расплющило, — сонно протянул он. — Слабость? — осведомился я и захлопнул белую дверцу. Кстати, холодос выглядел, как в какой-нибудь западной драме. У меня никогда не бывало столько продуктов разом. — Угу, — Игорь звероподобно зевнул и выпростал из-под одеяла бледную руку. Я выдвинул медицинский ящик и отыскал в груде таблеток купленный вчера градусник. — На, померь. Алиса требует. — Какая ещё Алиса? — недовольно проурчал он. — Какая, — передразнил я, — та самая, твоя сообщница, Юстас в юбке, — и, видя, что он не соображает, всё-таки пояснил: — Петровна которая. Главбух. — Ща. Сумку мою дай, пжалста. Которая с кроликом. Сумки стояли в углу под зеркалом. На бегунке молнии одной висел плоский брелок — башка кролика с длинными ушами. Я полюбопытствовал — а что на второй? Там оказался какой-то непонятный диснеевский зверь, напомнивший мне Дюдюку Барбедонскую. Но не она, точно. Игорь переполз к краю, свесился и начал копаться в открытой мной сумке. Сверху было постельное бельё примерно того же плана, что и давешняя простыня. Из шуршащего пакета парень достал и бросил на пол мягкие тапки без задников. Я стоял и молча любовался его лопатками. Почему мне так нравятся вот такие выступающие детали? Лопатки, плечи, ключицы, соски? Кто-то млеет от кистей, кто-то от бёдер, кто-то от груди сто пятьдесят пятого номера. На вахтах тема ебли просто неистребима. «Щабыбабу, бабущабы», как называл этот остопиздевший трёп один мастер на судоремонте в Находке. «Им завтра дизель-генератор на место заводить, а они тут «бабущабы» развели»! «Не ссы, Михеич, хули там дизель! Первый раз, что ли»? «Так он японский! Поломаешь — из тебя бабу сделают»! Бригада ржёт, как лошади. Но назавтра всё серьёзно. Всё аккуратно, не дай бог сломать что в сером поблёскивающем агрегате с надписями иероглифами. Инструкция на японском с английским переводом. Русского нет. Собирается консилиум из четверых, кто когда-то зубрил «май нейм из Петья». С грехом пополам, по картинкам и отдельным словам, соображаем. Открутить вон те болты, разделить мотор и сам генчик. Вот эту панель не трогать, это как раз транспортно-установочная защита пульта, клемм и прочего от умелых ручонок. Там даже схематично показывалось, как закручивать болты с вибровставками. Кто-то вспоминает, как однажды они ставили похожую хуйню в Николаеве и погнули вал, потому что план горел, не расцепляли, мотор провис на стропах, и вал согнулся. «Да ни хуя! Подвесили «жарку» и кувалдой спрямили»! Жарка — это жаровня такая подвесная. Типа ведра с толстыми стенками. Её вешают на валы, штоки горизонтальные. Разводят огонь — жаркий, угольный — раскаляют деталь и — да — прямят. Или гнут, что уж надо. Дело непростое, ювелирное. И дыма до ублёва надышишься. «Охуел? Японскую технику да русской кувалдой»?! И вот в таком режиме. А вечером опять «щабыбабу, бабущабы». Ой, наслушался. До отвращения. Острые плечи и лопатки - моя слабость. Могу гладить вечно и вечно целовать. А какие были у Кира? И тут до меня дошло, что я не помню. Ни внутренним зрением, ни на ощупь призрачную. Руки его на моих плечах — помню слабо. Губы с трещинкой на нижней — помню. Но лицо расплывается, и голос тоже. Что же это? Кир меня отпускает? А, Кир? Отпускаешь к нему? Игорь, наконец, выудил из сумки чёрно-багровый махровый халат. Я отвернулся, отошёл. — Чего ты стесняешься? — Да просто не мешаю, — я пожал плечом, рассматривая заоконную марь. Шуршание, скрипнула пружина старого дивана. Две тонкие руки легли мне на голые плечи сзади. Я обернулся. Игорь прижался ко мне и улыбался. — Сделай мне кофе, а? Молока на треть где-то. Божечки, какое же это наслаждение, когда к тебе вот так прижимаются! Ты не один в этом мире. Ты не один, Димон. Халат был распахнут, и его живот тёрся об мою спину. А ниже… У меня, короче, встал. Игорь провёл тонкими пальцами по предплечью — легонько, без нажима. — Ща приду, — оторвался и ушёл в ванную. Стукнул круг унитаза, зашумела вода, донёсся возмущённый возглас: — Да, бля! Он опять нарвался со своей привычкой пускать сначала горячую, а потом холодную. Это тебе не город с его замученными полудохлыми котельными. Я включил чайник и опёрся руками об алюминиевую окантовку края стола. Твою ж мать! Никогда мне не было так спокойно и хорошо. Я словно подобрался, как Барсик перед прыжком. Повседневные дела не давили мутным тяжким грузом. Всё казалось чётким, ясным и доступным. Я не один. Кто маг — так это ты, Игорь. Истинный маг. Кофе с молоком меня научила делать печальная потасканная Марина в Бодайбо. У неё получалось высший класс. Послойно. Чуть плескаешь кипятка, чуть молока. Чуть кипятка — чуть молока. И вот так «до победного яйца», это тоже из лексикона Марины. Кем она работала, в какой фирме? Годы и суета вечных перелётов стёрли из памяти всё, кроме этой присказки и «чуть кипяточку, чуть молочку». «Молочку» она произносила с ударением на «У». Ещё квартиру помню — двушку в обшарпанном доме. У Марины болела пизда. Реально болела. Не венерия — мозоли, трещины. Подработала партейной бабой и тогда лечилась. Партейная — это тётка, которая нанимается в партию геологов, а чаще лесорубов или — Бодайбо же, золотой край — бригаду золотодобытчиков с основной целью всем давать. Обычно они ещё на кухне работают. Официально. Кстати, для Бодайбо такое как раз редкий случай. Партейные или артельные больше в лесных краях встречаются. Но Марина нашла приключений на пизду и за сезон стёрла щель в кровь. Поэтому она охотно давала в жопу, что меня как раз и привлекло. К тому же Марька была тощегрудая и при некоторой фантазии можно было представить, что трахаешь парня. Правда, клитор не очень похож на хуй, а точнее — совсем не похож. Но на бесптичье и жопа соловей, утешал я себя, засаживая Маринке. Не ебаться хоть сутки Марина не могла. Такая у неё была натура. И орала так, что кирпичи в стенах домика разъезжались, а соседи всерьёз требовали завязать ей пасть скотчем. В дорогу она мне дала пирог с рыбой. Вот, собственно, и всё о ней. Так что совсем уж мальчиком-попугайчиком насчёт анала я не был. Знал и про промывку, и про смазку. И что надо осторожно, не торопясь. Дело в другом. Я боялся сломать Игоря, такой он был хрупкий и слабый. Мне хотелось защитить его, а не покалечить. Мне была чужда и неприятна сама мысль о том, чтобы разложить его на моём старом скрипучем диване и ворваться в тощее тело. «Да в рот те ноги, Димон, что с тобой такое»?! В мозгу тихо шевельнулось слово «Влямзился». Влямзился, сука, как пацан. Чайник щёлкнул кнопкой. Я достал из шкафа чистую белую кружку, сполоснул кипяточком на всякий пожарный. Чуть кипяточку — чуть молочку. Дверь стукнула, Игорь прошлёпал по полу тапками. — Опять колдуешь. — Чуток кухонной магии, — я долил кипятка под ободок. — Садись. Есть вафельный торт, пирожки. Могу подогреть. На сковородке. — Надо тебе микроволновку завести, — сонно произнёс Игорь. Я обернулся. Он уже сидел за столом и смотрел на меня с хитрым прищуром. — Видел бы ты сейчас себя, Димк. — А что? — Это самая глупая и самая лучшая улыбка. Давай пирожки и садись сам. Один кофе с утра под сигарету — ты наживёшь язву. И не вздумай спорить, Чудовище!