Одержимость в тенях

Весь день я был на грани. Гермиона сидела напротив, ее перо скользило по пергаменту, а я тонул в ее запахе — лаванда, пергамент, сладость, от которой мои клыки ныли. Проект по оборотням оказался сложнее, чем я думал, но я не жаловался. Это означало больше времени с ней. Больше шансов уловить ее взгляд, услышать ее голос, почувствовать, как ее омега-инстинкты отвечают мне, несмотря на все зелья, которыми она себя пичкала. Мы задержались в отделе, когда остальные давно ушли, и я чувствовал, как воздух между нами сгущается, словно перед грозой. — Малфой, ты уверен, что эти данные по нападениям за 1997 год точные? — спросила она, хмурясь над свитком. Ее волосы выбились из пучка, и я с трудом сдержался, чтобы не протянуть руку и не убрать прядь с ее шеи. Я хотел коснуться ее кожи, узнать, какая она на ощупь. Мерлин, я хотел гораздо больше. — Проверял трижды, Грейнджер, — ответил я, позволяя легкой улыбке скользнуть по губам. — Но если хочешь, можем перепроверить. Вместе. Она посмотрела на меня, и ее глаза — карие, с золотыми искрами — задержались на мне чуть дольше, чем нужно. Я почувствовал, как мое тело напряглось, альфа во мне рычал, требуя действия. Я наклонился ближе, якобы чтобы взглянуть на ее записи, и вдохнул ее запах. Он был сильнее вечером, когда зелье начинало выветриваться. Сладкий, манящий, как яд, который я хотел пить вечно. Дверь кабинета скрипнула, и я напрягся, уловив чужой запах — резкий, с нотами земли и огня. Альфа. Уизли. Он вошел, его рыжие волосы торчали, как всегда, а взгляд был полон раздражения, когда он заметил меня. — Гермиона, — сказал он, игнорируя меня. — Ты обещала поужинать. Уже почти семь. Она подняла голову, и я увидел, как ее щеки порозовели — от смущения или чего-то еще? Моя кровь вскипела. Уизли. Этот чертов гриффиндорец, который всегда был рядом с ней, как будто имел на нее право. Я сжал кулаки под столом, чувствуя, как клыки удлиняются. Он не должен быть здесь. Не должен смотреть на нее так, будто она его. — Рон, прости, — сказала Гермиона, ее голос был мягким, но усталым. — У нас срочный доклад. Я не успею сегодня. Рон перевел взгляд на меня, и его глаза сузились. — Серьезно? С ним? — Он кивнул в мою сторону, и я почувствовал, как альфа во мне зарычал, готовый броситься. — Ты правда хочешь работать допоздна с этим… Пожирателем? Я встал, медленно, позволяя своему запаху — кедр, сталь, что-то темное и опасное — заполнить комнату. — Осторожнее, Уизли, — сказал я, мой голос был низким, почти угрожающим. — Я здесь, чтобы работать. А ты, похоже, просто мешаешь. Гермиона вскочила, встав между нами. — Хватит, оба! — Ее голос был резким, но я уловил дрожь в ее запахе. Она чувствовала нас обоих, и это сводило меня с ума. — Рон, я обещала, но доклад важнее. Прости. Мы поужинаем завтра. Рон стиснул зубы, но кивнул, бросив на меня еще один взгляд, полный ненависти. — Как скажешь, Гермиона. — Он вышел, хлопнув дверью, и я почувствовал, как напряжение в груди отпускает. Но не до конца. Он был слишком близко к ней. Слишком долго. Я хотел стереть его запах из этого кабинета, из ее жизни. — Прости за это, — сказала она, садясь обратно. Ее щеки все еще были розовыми, и я хотел коснуться их, узнать, какие они теплые. — Рон… он просто переживает. — Не извиняйся, — сказал я, стараясь звучать спокойно, хотя внутри меня бушевал огонь. — Давай закончим доклад. Я не хотел, чтобы она уходила. Не хотел, чтобы она думала об Уизли. Я предложил проверить еще несколько источников, зная, что это займет время. Она согласилась, и я мысленно торжествовал. Она осталась. Со мной. Через час я аппарировал в кафе неподалеку и вернулся с кофе и корзинкой пирожных — шоколадных, с кремом, тех, что она любила в Хогвартсе. Я заметил это еще тогда, в Большом зале, когда она украдкой брала их со стола. — Ты серьезно? — Она улыбнулась, глядя на пирожные, и мое сердце сжалось. Ее улыбка была редкой, и я хотел видеть ее чаще. — Откуда ты знаешь, что я люблю шоколад? — Счастливая догадка, — соврал я, ставя кофе перед ней. Наши пальцы соприкоснулись, и я почувствовал, как ток пробежал по моей коже. Ее запах стал слаще, и я с трудом сдержал рычание. Я хотел наклониться, вдохнуть ее, попробовать ее губы. Вместо этого я сказал: — Ты выглядишь уставшей, Грейнджер. Пирожное поможет. Она рассмеялась — тихо, почти неслышно, но этот звук был как музыка. — Ты невыносим, Малфой. — А ты слишком серьезная, — парировал я, ухмыляясь. — Может, мне стоит тебя отвлечь? Ее глаза расширились, но она не отступила. — Попробуй, — сказала она, и в ее голосе был вызов. Мы шутили, пока работали, и я чувствовал, как напряжение между нами меняется. Это было не просто работа. Это было что-то большее. Я подвинулся ближе, когда она показывала мне свои заметки, и наши колени соприкоснулись под столом. Она не отодвинулась. Ее запах окутывал меня, и я терял контроль. Я смотрел на ее губы, слегка приоткрытые, на ее шею, где пульсировала жилка. Я хотел поцеловать ее. Прямо здесь. Прижать к столу, сорвать эту чертову мантию, услышать, как она стонет мое имя. Мое тело горело, и я наклонился, почти касаясь ее губ. Но я остановился. Ее глаза были такими близкими, такими живыми, и я увидел в них не только желание, но и страх. Она не была готова. Не сейчас. Я отстранился, сжимая кулаки, чтобы не схватить ее. — Поздно уже, — сказал я хрипло. — Пойдем домой. Она кивнула, ее щеки горели. — Да… спасибо за кофе. Я смотрел, как она собирает вещи, и знал, что этот момент изменил все. Я был близко. Слишком близко. И я не остановлюсь, пока она не станет моей.