Слишком поздно

Разговор с Тейлзом затянулся далеко за пределы механических усовершенствований для «Торнадо». Они говорили о вещах, о которых Соник обычно молчал — о страхе быть уязвимым, о грузе ответственности, который кажется тяжелее, чем любая битва, о том, как странно и пугающе — позволять кому-то видеть себя не героем, а просто существом со своими слабостями. Тейлз слушал, кивал, иногда вставлял задумчивое «понимаю» или задавал точный, проницательный вопрос, который заставлял Соника копать ещё глубже в себе. Но когда за окном мастерской краски заката начали сгущаться в ночную синеву, а звёзды по одной зажигаться на бархатном небе, Соник с внезапным уколом тревоги вспомнил о своём обещании. Попрощавшись с лучшим другом крепким, братским объятием, он помчался к дому Эми со скоростью, от которой за окнами смывались в единое цветное полотно и без того размытые пейзажи, а ветер свистел в ушах одним-единственным именем. --- Переступив порог её дома с лёгкостью, которую давали годы привычки, Соник остолбенел, застыв на месте, будто врезавшись в невидимую стену. Вместо ожидаемой мирной картины — приглушённого света лампы и спящей Эми — он увидел её, лежавшую на полу посреди гостиной, в луче света от уличного фонаря, и корчившуюся от безмолвной, сжимающей сердце боли. Её лицо было искажено гримасой, одна рука судорожно впивалась в пол, а другая — в злополучный синяк. — Эй, Эймс! — его голос, обычно полный бравады и уверенности, дрогнул, сдавленно вырвавшись из перехваченного горла. — Что случилось? Что с тобой? — Он мгновенно оказался рядом на коленях, его руки потянулись к ней, замеряя в воздухе, боясь причинить ещё больше боли. — Живот... — она с трудом выдавила из себя, её голос был хриплым и прерывистым. Глаза, полные слёз, смотрели на него в упор, моля о помощи. — Очень... сильно болит... как будто... рвут изнутри... — Всё, тише, не двигайся. Сейчас я тебя подниму, — его собственные пальцы дрожали, но голос он постарался сделать твёрдым и успокаивающим. Соник, стараясь быть максимально нежным, но уверенным, аккуратно, как хрустальную вазу, подхватил её на руки. Она слабо, почти бессознательно вскрикнула от новой волны боли, вцепившись пальцами в ткань его перчатки. Он отнёс её в спальню, бережно уложил на кровать, поправил подушки и, не теряя ни секунды, вновь дал ей обезболивающее из аптечки, помог запить тёплой водой, и приложил к злополучному синяку новый пакет с замороженным горошком, заранее заготовленный в морозилке. — Я же говорил, что тебе нельзя вставать, — в его голосе звучали не упрёк, а глубокая, выворачивающая наизнанку тревога и жгучая досада на самого себя, что оставил её одну. — Видишь, стало только хуже. Ты могла сделать себе ещё больнее. — Хе-хе... прости, — она слабо, болезненно улыбнулась, пытаясь шутить сквозь стиснутые зубы. — Просто так захотелось посмотреть телевизор... Не смогла удержаться. Показалось, что... если очень аккуратно... — Ох уж ты... Ну и дурёха же ты, Роуз, — тяжело, с надрывом вздохнул Соник, проводя ладонью по своему лицу, смахивая невидимую пыль усталости. — Сам дурак, — парировала она, всё так же гримасничая от боли, но в её глазах уже не было прежней отстранённости, лишь усталое принятие. — Нет, это ты дурёха. Упертая, непослушная, но... — он запнулся, не договорив, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое и беззащитное. Их взгляды встретились, и вдруг оба не выдержали — тихий, нервный, сдавленный смешок вырвался у Эми, а следом и Соник не сдержал короткой, облегчённой улыбки. Это было невесёлое веселье, а скорее сброс невыносимого напряжения, маленький островок света в море боли и тревоги. Напряжение в комнате немного спало, уступив место странной, почти домашней интимности. — Ладно, лежи, не двигайся, даже бровью не шевели, — снова сказал он, уже мягче. — Я сейчас принесу тебе горячего чая, с мёдом. Должно немного прогреть и помочь. — Слушаюсь, капитан, — нарочито театрально, но тихо ответила Эми, закатывая глаза, но в её тоне не было прежней колкости, только усталая покорность и... что-то вроде благодарности. Соник спустился на кухню, а Эми осталась лежать в тишине, прислушиваясь к доносящимся снизу звукам, которые вдруг показались ей невероятно умиротворяющими: скрипнула дверца шкафа, зазвенела ложка о фарфор, зашумел льющейся в кружку кипяток. Она закрыла глаза, вдыхая знакомый, уютный запах своего дома, теперь смешавшийся с его лёгким, едва уловимым ароматом — ветра, скорости и чего-то металлического. · «Было... странно. И... весело. Несмотря на всю эту адскую боль. Он такой... другой. Совсем не тот беззаботный, вечно убегающий, насмешливый ёж. Заботливый. Внимательный. Переживающий. Неужели это всё из-за меня? Из-за моей глупой выходки? Может, он и вправду начал что-то чувствовать? Или это просто его чувство вины, долг героя, который не может бросить раненую подругу? Не знаю... Всё так сложно и запутанно. Голова идёт кругом. Но одно я знаю точно, прямо вот здесь, — она прижала руку к грузи, поверх повязки, — я всё ещё люблю его. Люблю того героя, который когда-то спас меня от самой себя в железной клетке, и того... того вот, нового, настоящего, который сейчас волнуется за меня на кухне, греет чай. Как только вылечусь... Как только смогу смотреть ему в глаза без этой физической боли, без стыда... Я признаюсь. В последний раз. И что бы ни вышло, что бы он ни ответил... я должна это сделать. Для себя. Для нас.» --- Соник вернулся с большой керамической кружкой, от которой поднимался душистый, обволакивающий пар, пахнущий мёдом и липой. — Держи. Только, ради всего святого, осторожно, очень горячий. Сказал же — не ребёнок, но лучше перестрахуюсь, а то опять обожжёшься. — Да-да, я не ребёнок и сама всё знаю, — буркнула Эми, но взяла кружку с предельной, почти комичной осторожностью, её пальцы едва касались раскалённого фарфора. Она сделала маленький, предварительный глоток и тут же скривилась, шипя от боли и досады, обжигая язык. — Ай! Чёрт! Опять! — Я же предупреждал! — воскликнул Соник, едва сдерживая улыбку, в его глазах плескалась смесь раздражения и нежности. — Я думала, ты преувеличиваешь, как всегда! — она дула на чай, сердито хмурясь. — Делать мне больше нечего, как преувеличивать температуру чая, — он покачал головой, но улыбка никак не сходила с его лица. — Ничего, несильно? Язык на месте? — Да нет, вроде... живёма, — она осторожно отставила кружку на тумбочку, решив подождать. — Спасибо. Пахнет... хорошо. — Не за что. Ладно, — он вздохнул, возвращаясь в режим заботы, — пора менять эту отсыревшую повязку и наносить мазь заново. Холод сделал своё дело, теперь нужно лечение. На этот раз Соник подошёл к делу с почти ритуальной тщательностью. Он достал из аптечки рулон стерильного бинта и тюбик с заживляющей мазью. Выдавив на чистую марлевую салфетку толстый, аккуратный слой охлаждающего геля, он с невероятной, почти хирургической аккуратностью начал обматывать им её туловище, его пальцы, обычно такие быстрые и резкие, сейчас двигались медленно, уверенно и невероятно бережно, стараясь не причинить ни малейшей дополнительной боли. Он чувствовал, как под своими пальцами вздрагивает её кожа, как ровно, но учащённо бьётся её сердце. — Фух... Вроде всё. Затянул не слишком туго? Не давит? Дышится нормально? — он озабоченно посмотрел на неё, проверяя свою работу. — Нет... в самый раз. Всё отлично. Спасибо, — Эми смотрела на его сосредоточенное лицо, на его сведённые в тонкую линию брови, на тот самый яростный огонь в глазах, который обычно бывал там в бою, а сейчас был направлен на исцеление, и её собственное сердце сжалось от нового, щемящего и незнакомого чувства нежности к нему. — Откуда ты... так хорошо умеешь всё это? Перевязывать, лечить? Я думала, ты только бегать и роботов крушить мастак, а тут такой... профессионализм. Соник замолчал на мгновение, его пальцы замерли на застежке бинта. Его взгляд стал отстранённым, потухшим, будто он смотрел куда-то далеко-далеко, вглубь самого себя, в те тёмные закоулки памяти, куда обычно предпочитал не заглядывать. Он закончил закреплять бинт и тяжело опустился на край кровати, опустив глаза, его плечи слегка ссутулились. — Как тебе сказать... — он начал тихо, и его голос потерял всё своё обычное озорство, став плоским и безжизненным. — Раньше... очень давно, ещё до того, как я стал «тем самым Сонником», у меня была семья. Отец... он часто выпивал. И когда он пил, в нём просыпалась... неконтролируемая, тёмная жестокость. Он сильно, до синяков и ссадин, избивал маму. А она... она была ангелом. Никогда не давала сдачи. Просто молча терпела, прятала синяки под одеждой, а утром улыбалась мне и гладила по голове. Мне, маленькому, было невыносимо больно и страшно на это смотреть. Я чувствовал себя таким беспомощным, таким ничтожным... И я решил, что должен хоть как-то помочь. Тайком бегал в аптеку, воровал бинты, йод, мази... Учился по книжкам накладывать повязки, обрабатывать раны, чтобы хоть как-то облегчить её боль после его... очередных «уходов в запой». — Он сглотнул комок в горле, его руки сжались в бессильные кулаки на коленях. — Но в итоге... все мои ухищрения не помогли. В один ужасный день он, как всегда, был не в себе... они поругались из-за какой-то ерунды. Он толкнул её. Не сильно, казалось бы... но она потеряла равновесие, оступилась на скользком полу и... ударилась виском об острый, ржавый металлический угол станка, что стоял в нашей мастерской. Смерть была... мгновенной. Я нашёл её... там. В луже... — его голос окончательно сорвался, и он замолчал, не в силах продолжать. Эми замерла, не в силах вымолвить ни слова, не в силах даже дышать. Она видела, как его спина напряглась, а иглы на ней подрагивали. Слёзы сами собой текли по её щекам, но она не издавала ни звука, боясь спугнуть эту страшную исповедь. — Отец... он потом очень сильно горевал. Очнулся, протрезвел, понял, что натворил. Он ведь, в глубине души, любил её, как умел. Только эта любовь была... уродливой, больной, отравленной. Он не выдержал груза вины. Через неделю... он спрыгнул с крыши самого высокого здания в нашем районе. А я... остался один. Совсем один. Сиротой. Вот так я и научился... перевязывать раны. И вот почему... — он поднял на неё взгляд, полный неизбывной боли, — почему я бегаю. Я бегу не только к чему-то. Я бегу от этого. От этого воспоминания. От этого чувства, что я не смог её спасти. В комнате повисла тяжёлая, гнетущая, звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Эми. Она смотрела на него широко раскрытыми, полными слёз глазами. Она никогда не видела его таким... абсолютно разбитым, уязвимым, сломленным грузом прошлого. Её герой, её кумир, оказался таким же раненым, как и она сама. — Соник... — её голос сорвался на шёпот, хриплый от слёз. — Мне так... так жаль... Я... я не знала... Прости, что заставил тебя это вспомнить... — она потянулась к нему рукой, но не решаясь прикоснуться. Он поднял на неё взгляд и слабо, безжизненно улыбнулся, но в этой улыбке была бездна печали и одиночества. — Ничего. Всё в порядке... Это было давно. Я... я давно смирился. Просто... — он глубоко вздохнул, вытирая тыльной стороной перчатки незаметно навернувшуюся слезу, — просто не хочу, чтобы кто-то ещё, особенно те, кто мне... дорог, страдал от боли. Особенно если я могу это предотвратить. Ладно, — он отряхнулся, словно стряхивая с себя тяжёлый, невидимый плащ прошлого, и сделал над собой усилие, чтобы его голос вновь приобрёл хоть тень привычной лёгкости. — Хватит о грустном. Сейчас ты у меня в приоритете, а не моё давно похороненное прошлое. Так вот, смотри, — он указал на повязку, стараясь говорить деловито, — я обмотал тебя специальным бинтом, пропитанным мазью. Не снимай до утра. Утром я всё сниму, обработаю заново и, если нужно, сделаю новую. Если ночью проснёшься от боли — вот, на столе лежит обезболивающее, пей. Если не поможет или станет совсем плохо — не стесняйся, просто крикни. Я буду спать в гостиной на диване. Я никуда не уйду. Обещаю. — Хорошо... Я поняла, — тихо, почти шёпотом сказала Эми, всё ещё не в силах оправиться от услышанного. — Спокойной ночи, Соник. И... ещё раз спасибо. За всё. — Спокойной ночи, Эми. Выздоравливай. Поскорее, — он мягко улыбнулся ей, и на секунду в его глазах мелькнул тот самый старый Соник, прежде чем он вышел из комнаты, притворив за собой дверь. Спустившись в гостиную, он не раздеваясь повалился на диван лицом в подушку, которая всё ещё пахла её духами — клубникой и чем-то цветочным. Груз воспоминаний, выплеснутых наружу, вымотавшая забота о Эми, выжали его досуха. Он не стал сопротивляться нахлынувшей усталости и почти мгновенно, как подкошенный, провалился в глубокий, тяжёлый, беспокойный сон, полный обрывков давно забытых кошмаров: криков, звонкого звона металла и бездонных, полных слёз зелёных глаз его матери. Эми же заснула не сразу. Она лежала и смотрела в потолок, а по её щекам медленно, бесшумно текли слёзы. Слёзы физической боли, слёзы жгучей жалости за него, за того маленького мальчика, который остался совсем один в жестоком мире, и слёзы... какой-то новой, щемящей, всепоглощающей нежности и благодарности. Она наконец увидела не миф, не идеал, а живого, ранимого человека с его собственной, страшной болью. Она заснула только через час, и её сон тоже был тревожным, но на этот раз в нём был он — не герой, не кумир, а просто очень раненый и одинокий ёж, который нуждался в любви, заботе и исцелении не меньше, чем она сама. И это знание навсегда изменило что-то внутри неё.