Слишком поздно

К счастью, ночь прошла спокойно, и Эми проспала до самого утра, не пробуждаясь от кошмаров или боли. Проснувшись, она несколько секунд лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к себе, и с медленным, растущим облегчением поняла, что уже действительно идет на поправку. Боль, конечно, ещё оставалась — тупая, ноющая, глубокая, напоминающая о вчерашнем неосторожном движении и жестоком ударе, — но уже не такая острая, пронзительная и сковывающая. Она могла двигаться, делать осторожные, глубокие вдохи, и это осознание было самым главным, самым драгоценным подарком этого утра. Приняв заранее оставленное Соником обезболивающее и запив его большим глотком воды, Эми потянулась за телефоном, лежавшим на прикроватной тумбочке. Ленты соцсетей, новости и сплетни сегодня совершенно не интересовали её — первым делом она инстинктивно потянулась к общению, к тому, что напоминало о нормальной жизни, открыв чат с самыми близкими подругами. --- Чат "Умнички" (Эми): Девчули, привет! Как у вас дела? (Руж): Привет, солнышко! Дела нормальные, если не считать того, что один наглый вор умудрился стащить кошелёк прямо из-под носа у моей лучшей подруги. Но это мелочи. А ты как? Мы уже начали волноваться — от тебя ни слуху ни духу. Испытания новые проводишь? (Эми): Да я просто немного приболела, вот сижу дома, отлеживаюсь. Ничего серьёзного, просто надо отдохнуть. (Руж): Выздоравливай быстрее! Скучаем по тебе и твоим весёлым идеям! (Блейз): Девочки, а вы слышали новость? Скоро будет большая дискотека в честь дня рождения Наклза! Он, кажется, арендовал целый пляж. (Эми): Да ладно? А когда именно? Я совсем выпала из потока. (Блейз): Ровно через неделю. Собираемся всем составом. Огненный фейерверк, барбекю, музыка до утра. Кто идёт? (Руж): Я уже отложила для этого вечера все свои «делишки» и даже прикупила новое платье! Однозначно я! (Эми): И я! Мне как раз нужно куда-то вырваться, развеяться и потанцевать от души. (Крим): Я тоже очень постараюсь прийти! Мистер Наклз такой добрый и сильный, мы с Чизом обязательно его поздравим и испечём для него большой торт! (Эми): Ладно, девочки, а мне пока надо идти — лекарства принимать и завтракать. А то мой личный врач сейчас придёт и будет ворчать. (Все): Пока-пока! Выздоравливай! Обнимаем! --- Спустя некоторое время, пока Эми ещё улыбалась, перечитывая сообщения подруг, в дверь комнаты тихо, почти неслышно постучали. Она вздрогнула, оторвавшись от экрана, сердце на мгновение замерло, а потом забилось чаще. — Ты уже проснулась? Можно? — из-за двери послышался осторожный, но хорошо знакомый, низкий голос Соника. — Да, заходи, — отозвалась она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Дверь бесшумно приоткрылась, и на пороге появился синий ёж. Он выглядел немного помятым, словно и сам не слишком хорошо выспался на неудобном диване в гостиной. Его иглы были слегка растрёпаны, а в глазах читалась лёгкая усталость, но при этом — неподдельное внимание. Он вошёл и, немного поколебавшись, присел на край стула рядом с кроватью, сохраняя почтительную дистанцию. — Ну как ты? Как самочувствие? Уже лучше? — в его голосе сквозила та самая, неподдельная забота, которая заставляла Эми терять дар речи. — Ага, уже намного, спасибо, что присматриваешь за мной, — улыбнулась Эми, и на секунду её улыбка, немного бледная, но искренняя, показалась ему самой солнечной и тёплой вещью на свете, ради которой стоит замедлять свой бег. — Пустяки. Главное — результат. Ладно, теперь главная процедура на сегодня — надо сменить повязку и посмотреть, как ведёт себя наш пациент... то есть, синяк. — Хорошо, — кивнула она, чувствуя, как по спине пробегает лёгкий, странный трепет. Соник принялся аккуратно, с почти медицинской точностью разматывать бинт. Его пальцы, обычно такие быстрые, стремительные и невесомые в бою, сейчас двигались с удивительной, почти хирургической нежностью и выверенностью каждого движения. Синяк, огромный и жутковатый, багрово-лиловый накануне, действительно стал заметно меньше и приобрёл менее пугающий, желтовато-зелёный, «заживающий» оттенок. — Прогресс налицо, — констатировал Соник с одобрением в голосе, и в его глазах мелькнуло облегчение. — Растёт молодец. Так, а теперь главный тест. Попробуй осторожно встать. Только, чур, без резких движений и геройств, хорошо? Медленно и аккуратно. Эми кивнула и, опираясь на его сильную, уверенно протянутую руку, медленно, словно заново учась ходить, спустила ноги с кровати и встала. Резкая, режущая боль сменилась терпимой, глухой, ноющей ломотой в мышцах, как после хорошей тренировки. Она сделала несколько неуверенных, немного скованных шагов по комнате. Это было непросто, тело затекло и ныло, но сам факт того, что она может передвигаться самостоятельно, без посторонней помощи, наполнил её чувством огромного, почти детского облегчения и победы. Пройдясь немного, она с лёгким стоном облегчения снова опустилась на край кровати, слегка запыхавшись. — Ты как? Всё в порядке? Ничего не стрельнуло, не дёрнуло? — тут же встревожился Соник, его брови сдвинулись. — Всё путём. Жить буду, кому-то же надо за тобой присматривать, — она снова улыбнулась ему, на этот раз более устало, но не менее тепло и даже чуть-чуть игриво. — Ну, раз жить будешь и даже шутишь, значит, мой уход можно считать образцово-показательным и успешным, — пошутил он, и в его улыбке наконец-то появилась знакомая беззаботная искорка. — Ладно, сиди, отдыхай, заслужила. Я пойду, налью нам чаю. С сахаром? — С двумя ложками, как всегда, — кивнула Эми. Соник скрылся за дверью, и вскоре до Эми донеслись привычные, но оттого не менее приятные звуки: его быстрые, но теперь намеренно замедленные шаги на лестнице, льющаяся вода, включившийся чайник с его тихим нарастающим гулом. Она закрыла глаза, прислушиваясь к этой простой, бытовой симфонии. В этих звуках было что-то такое глубоко домашнее, такое тёплое, мирное и надёжное, что она почти забыла про всю свою недавнюю боль, обиду и весь тот клубок противоречивых эмоций, что терзал её последние недели. Вернулся он с двумя дымящимися кружками ароматного чая с лимоном, точно такими, как она любила. — Кстати, Соник, — начала Эми, согревая ладони о горячий фарфор и делая осторожный глоток, — ты ведь идешь на день рождения Наклза? На ту самую дискотеку? — Конечно, иду! — он удивлённо поднял брови, как будто сам вопрос был абсурдным и не требующим обсуждения. — Как можно пропустить день рождения такого друга? Да он потом всю оставшуюся жизнь будет меня этим попрекать! Скажет: «А помнишь, Соник, как ты на мой юбилей не пришёл? Вот этот удар тебе за это!». — Это точно, — рассмеялась Эми, представляя себе хмурую физиономию Наклза. — Интересно, что он на этот раз придумает. В прошлом году ведь устроил соревнования по поеданию жареных зефирок на скорость. А позапрошлым — битву на арбузах. — И выиграл, между прочим, в прошлом году! — с неподдельной гордостью добавил Соник, как будто это была его личная победа. — Я тогда вторым был, меня на финише чуть не вывернуло наизнанку от этого сладкого ужаса. Больше на зефир смотреть не могу. Разговор неожиданно пошёл легко, свободно и непринуждённо, словно между ними и не было ни нескольких недель холодности, ни обид, ни взаимных упрёков. Они вспоминали прошлые праздники, общих друзей, смешные и нелепые ситуации, в которые постоянно попадали. Они болтали обо всём на свете — о новых игровых приставках, о проделках Тейлза, о последней выходке Роботника, — кроме самих себя и того сложного, невысказанного напряжения, что витало между ними последние недели. Время текло незаметно, за окном солнце прошло свой дневной путь, окрашивая комнату в золотисто-оранжевые, затем в розовато-лиловые тона, и наконец уступило место бархатной синеве ночи. Они не заметили, как пролетел весь день и наступил вечер. Эми первая случайно взглянула на часы и ахнула. — Ой! Смотри-ка! Уже почти одиннадцать! Весь день проговорили! — Ахренеть, — беззлобно, с лёгким удивлением выдохнул Соник, следуя за её взглядом. — Как время-то летит, когда есть с кем поговорить по-настоящему. Кажется, я даже забыл, что нужно бежать. — Это точно, — согласилась Эми, и в её голосе послышалась лёгкая, едва уловимая грусть, что этот неожиданно прекрасный, мирный день подошёл к концу. — Что ж, — поднялся Соник, потянувшись, — тогда проводим вечерний медосмотр и отбой. Нужно закрепить успех. Он помог ей снова намазать синяк заживляющей мазью, аккуратно, почти виртуозно забинтовал, дал вечернюю дозу таблеток. Всё это он делал с такой концентрацией, серьёзностью и самоотдачей, будто от этого зависела судьба всего мира, а не просто благополучие одной розовой ежихи. Закончив, он собрался было выходить, как вдруг Эми окликнула его, и в её голосе прозвучала лёгкая паника. — Соник, постой! Он обернулся на пороге, его силуэт вырисовывался на фоне освещённого коридора. — Что-то ещё? Забыли про какую-то важную медицинскую процедуру? Может, горчичник поставить? — пошутил он, но в глазах читалась лёгкая озабоченность. Эми смотрела на него, сжимая в руках край одеяла так, что костяшки побелели. Щёки её порозовели от смущения. — Можешь... пожалуйста, остаться сегодня тут, в комнате? Со мной? — выдохнула она, не в силах смотреть ему в глаза, уставившись в одеяло. Соник явно смутился, замер на месте и потер шею. — Эми, я не знаю... А это правильно? Вдруг кто узнает, или тебе будет некомфортно... Или мне... — он запнулся. — Ну пожалуйста! — взмолилась она, и в её голосе зазвучали такие искренние, беззащитные нотки, перед которыми он был абсолютно бессилен. — У меня есть ещё подушки и одеяло! Я постелю тебе на полу самый лучший ночлег! Мне... мне просто не хочется оставаться одной сегодня. После вчерашнего... Он вздохнул, потер затылок, явно борясь с самим собой, и сдался. — Ладно, ладно, уговорила. Как можно отказать такой настойчивой и... милашке? — он улыбнулся, и в его улыбке было и смущение, и какая-то тёплая покорность. — Спасибо! Спасибо тебе огромное! — Эми просияла, и её лицо озарила такая яркая, сияющая улыбка, что ему на мгновение перехватило дыхание. — Тогда я сейчас спущусь, налью нам теплого молока с мёдом, чтобы лучше спалось. Это, кажется, классика жанра. — У меня есть и молоко, и мёд в холодильнике, на нижней полке. — Отлично. Буду как дома, в общем, — он подмигнул ей и вышел. Как только дверь закрылась за ним, Эми схватилась за голову, вся пылая от стыда и смущения. Что я вообще творю? Что за дурацкий, безумный бред пришёл мне в голову? Умолять Соника остаться на ночь в моей комнате? Я окончательно и бесповоротно рехнулась! Он теперь точно подумает обо мне бог знает что! Что я какая-то отчаянная... Дура, дура, дура! Ну и что теперь делать? Выгонять его сейчас — значит, выглядеть полной идиоткой, которая сама не знает, чего хочет. Надеюсь, всё обойдётся, и ничего... такого... непоправимого не случится. Хотя... а что если... — её пылающие щёки стали ещё горячее. Её хаотичные размышления прервало возвращение Соника. Он держал в руках два больших стакана с тёплым, парящим молоком, в котором плавали ложечки, и... целую пачку её любимого шоколадного печенья. — Откуда печенье? — удивилась Эми. — Его же вроде бы уже всё съели... — А, это? — он ухмыльнулся, ставя стаканы на тумбочку. — Так я пока чайник грелся, на сверхзвуковой сгонял в круглосуточку за углом. Успел быстрее, чем он вскипел. Думал, к молоку подойдёт. — Ну зачем так заморачиваться? — покачала головой Эми, но была тронута до самой глубины души этой безумной, милой, чисто сониковской заботой. — Чтобы сон был крепким, сладким и безмятежным, как это печенье, — парировал он, разворачивая упаковку с театральным щёлканьем. — Спим как убитые, с приятными снами. — Дурак, — фыркнула она, но глаза её светились тёплой, нежной благодарностью. — Зато дурак с быстрыми ногами и отменным вкусом к печенью, — подмигнул он ей, протягивая стакан. Они пили тёплое сладкое молоко и ели хрустящее печенье в комфортном, уютном молчании, изредка перебрасываясь парой слов или смешными комментариями. Печенье и вправду оказалось удивительно вкусным, идеально дополняя молоко. Закончив свой небольшой ночной перекус, они приготовились ко сну. Эми, краснея, постелила ему на полу целое гнёздышко из самого мягкого одеяла и нескольких подушек. Соник погасил свет, пожелал ей тихо «спокойной ночи» и буквально через пару минут его ровное, глубокое, безмятежное дыхание ясно дало понять, что он уже спит, растворившись в мире снов. А вот Эми уснуть не могла. Она ворочалась с боку на бок, прислушиваясь к каждому его вздоху, к каждому тихому шороху ткани. Её сердце бешено колотилось где-то в горле, сбивая дыхание. Она лежала на спине и смотрела в потолок, пытаясь унять эту дурацкую, предательскую дрожь в руках и ногах. Затем она осторожно, почти не дыша, затаившись, повернулась на бок и в серебристом свете луны, пробивавшемся сквозь щель в шторах, принялась разглядывать его спящее лицо. Он спал на боку, подложив руку под щёку. Его обычно озорное, подвижное и выразительное лицо сейчас было абсолютно спокойным, разгладившимся и безмятежным. Длинные ресницы отбрасывали тени на щёки, а колючки беспорядочно и мило торчали в разные стороны. Он выглядел... беззащичным. Таким — тихим, умиротворённым, сбросившим все свои защитные маски — она его ещё никогда не видела. «Боже, — пронеслось в её голове, и сердце сжалось от приступа нежности. — Я и не знала, что этот вечный сорвиголова, этот беспечный дурачок, может выглядеть таким... таким милым и беззащитным, когда спит. Таким... настоящим». Она наблюдала за тем, как его грудь медленно и ритмично поднимается и опускается в такт дыханию, за лёгким, едва заметным движением губ. Постепенно её собственное неровное дыхание начало синхронизироваться с его, нервное напряжение стало отступать, сменяясь странным, глубоким, всепоглощающим умиротворением и чувством безопасности. Под мерный, убаюкивающий звук его дыхания её веки начали тяжелеть, а мысли становиться всё более обрывистыми, бессвязными и плавающими. Погружаясь в объятия сна, Эми в последний раз подумала, что, возможно, не всё ещё потеряно, что под грудой её обид и его защитных стен может скрываться что-то настоящее, большое и светлое, что-то, ради чего стоит перестать бежать, бояться и просто дать себе и ему этот странный, хрупкий, но такой желанный шанс.