Укрощение дракона | Taming Dragon | Xiang Long | 降龙

Весна, второй год Китайской Республики [1913 год], Пекин.

      Стояла глухая полночь. Ни луны, ни звёзд на тёмном, как смоль, небе. За особняком семьи Бай пролегала пустынная улочка. Хоть вдоль неё и стояло несколько телеграфных столбов, фонарей на них не было. Двенадцатилетний Бай Сундэ, широко раскрыв глаза и плотно сжав губы, безмолвно мчался во тьме. Босые ноги поочерёдно отталкивались от земли, и он летел, словно на крыльях. Дыхание перехватило в горле, но он не вдыхал и не выдыхал, бежал, будто душа покинула тело. Две его потные холодные ладони были крепко сжаты в кулаки: в одной он держал тяжёлый пистолет Маузер, в другой — крошечный красный кожаный башмачок.       Беги. Беги, что есть мочи. Даже если сзади снова загремят выстрелы — не оборачивайся. Либо умри, либо беги. В один миг двенадцатилетний мальчик осознал, что значит «жизнь и смерть предрешены судьбой». Твёрдая брусчатка под ногами сменилась вязкой, ухабистой грязью — он случайно свернул в хутун, узкий, как овечья кишка. Внезапно он остановился, прижавшись боком к стене. Сквозь тонкий шёлк пижамы его маленькая спина ощутила холод глиняной стены.       И он замер, тонкий и плоский, словно слился с ней. Дрожащими ноздрями втягивая воздух, он приоткрыл рот и, повернув голову, выглянул наружу. В полумраке он увидел, как за пределами хутуна промелькнула вереница теней.       Все они были взрослыми. Взрослыми с оружием в руках. Хоть на них и не было военной формы, убивали они с той же жестокостью, что и солдафоны.       Горячий комок, застрявший в горле, наконец вырвался наружу вместе со слезами. Бай Сундэ не всхлипывал, не рыдал — он просто плакал. Слезы, горячие и густые, текли по его щекам, причиняя боль и телу, и душе, словно это была уже не вода, а его собственная кровь.       Но он стоял неподвижно, всё так же сжимая в одной руке пистолет, а в другой — башмачок. Пистолет принадлежал его отцу, великому маршалу Баю, а башмачок — его младшей сестре, Бай Сюлин.       Ещё до полуночи он был старшим молодым господином в особняке Бай, беззаботным наследником знатного рода. Хоть его родная мать и умерла рано, отец был могущественным военачальником, а он — его единственным сыном, которого тот ценил больше собственной жизни. У этого наследника была ещё младшая сестрёнка от наложницы. Сестрёнка была умненькой и хрупкой и с утра до вечера ходила за братом хвостиком. У брата был довольно заносчивый характер, но на сестру его господские замашки не распространялись. Двенадцатилетний старший брат искренне любил свою пятилетнюю сестрёнку, любил её с почти отцовской нежностью. Настолько, что когда ночью в дом ворвались убийцы, он, выскочив из постели, первым делом схватил с соседней кровати сестру. Она не могла бежать — он понёс её на спине; она хотела заплакать от страха, но он сказал: «Не плачь», — и она действительно сдержалась. Маленькие ручки крепко вцепились в его плечи, и в тот момент он знал: он — её опора.       Но он не ожидал, что эта опора окажется такой ненадёжной. Задние ворота особняка тоже были перекрыты убийцами. В панике, не зная, куда бежать, и без единого взрослого рядом, он в отчаянии решил перелезть через стену. Сначала он подсадил Сюлин наверх, а затем сам перебрался через стену и спрыгнул. Но как только он приземлился и протянул руки, чтобы поймать сестру, с той стороны стены внезапно появилась рука и схватила её. Он растерялся, подпрыгнул и, собрав все силы, вцепился в её ножку, как крюком. Но Сюлин уже откидывалась назад с растопыренными ручками, её нога выскользнула из башмачка, и она издала страшный, пронзительный крик — всего один!       Возможно, был и второй, но Сундэ его уже не слышал. Увидев, как над стеной показался ствол пистолета, он, не раздумывая, сорвался с места и побежал, не оглядываясь.       В узком, как кишка, тёмном хутуне по-прежнему царила мёртвая тишина. На улице за его пределами тоже всё стихло. Сундэ, с ничего не выражающим лицом, по которому текли слёзы и сопли, развернулся и пошёл вглубь хутуна. Переулок был извилистым, посреди дороги валялись дохлые кошки и собаки, кучи мусора. Он шёл, спотыкаясь, наступая на что придётся. Это место было ему незнакомо, но, как ни странно, он не заблудился. Выйдя из хутуна на большую улицу, он срезал путь. Эта улица находилась уже на приличном расстоянии от особняка Бай, где только что была вырезана вся семья.       Он продолжал идти и на рассвете наконец добрался до дома своего крёстного отца.       Крёстного отца Бай Сундэ звали Вэнь Жуюй. То, что он был крёстным сына великого маршала, говорило о том, что он был человеком отнюдь не простым. Ему было всего за тридцать, но он объездил всю страну, и друзья у него были повсюду. Для великого маршала Бая он был одновременно и советником, и младшим другом. Несколько лет назад, когда маршал был на пике своего могущества, Вэнь Жуюй, пользуясь случаем, успел занять несколько весьма прибыльных должностей. Позже, когда дела маршала стремительно пошли под откос, он, трезво оценив ситуацию, удалился от дел и стал жить затворником. Услышав, что пришёл молодой господин Бай, он, хоть и только что встал с постели, не посмел медлить и, накинув одежду, вышел из комнаты.       Выйдя на крыльцо, он взглянул и замер. — Сундэ?       Хрупкий, изнеженный Бай Сундэ стоял на пронизывающем утреннем ветру ранней весны. Его руки и ноги были в крови и грязи. Бессмысленным взглядом глядя на Вэнь Жуюя, он вдруг прерывисто вздохнул и, задрожав, выдавил одно слово: — Крёстный…       Вэнь Жуюй, не успев ответить, подбежал к нему и первым делом выхватил из его рук пистолет. Осмотрев его со всех сторон, он изменился в лице. — Это личный пистолет маршала?       Сундэ, дрожа, кивнул. Голос его всё ещё срывался, но слёз в глазах уже не было: — Они убили моего отца… и Сюлин… застрелили… всех убили… — он заикался, поднимая лицо к Вэнь Жуюю: — Это Мань Шуцай? Крёстный, это Мань Шуцай?       Нувориш — генерал Мань Шуцай, и представитель старой знати — великий маршал Бай, всегда были заклятыми врагами. А поскольку впавший в немилость маршал Бай всё время вынашивал планы реванша, и у него действительно были шансы на успех, он окончательно стал бельмом на глазу у Мань Шуцая. Генерал Мань давно строил козни против маршала, а тот, в свою очередь, изучал противника. Оба жаждали крови друг друга. Разница была лишь в том, что один действительно впал в ярость, а другой был слишком наивен и верил, что ещё есть возможность для манёвра. — Он в прошлом году уже взрывал личный поезд моего отца, — хриплым голосом, с покрасневшими глазами, Сундэ настойчиво допрашивал Вэнь Жуюя. — Это он, да?       Однако Вэнь Жуюй не был всезнающим. Побледнев, он несколько мгновений стоял на ветру, размышляя, а затем передал Сундэ слугам, а сам, наскоро одевшись, молча выбежал за ворота.       Прошло почти полдня, прежде чем Вэнь Жуюй вернулся.       Лицо его было мертвенно-бледным. Уходил он один, а вернулся с людьми и транспортом: транспортом была большая повозка, а людьми — несколько мужчин бандитского вида. Любой бы понял, что это местные «авторитеты». Когда он вошёл, Бай Сундэ сидел на стуле в главной зале и медленно пил горячий чай. Слуги в доме Вэня уже обработали его раны на ногах пинцетом и антисептиком и перевязали их бинтами. Они также пытались его накормить, но, поставив перед ним жидкую рисовую кашу и закуски, увидели, что он не притронулся ни к одному блюду.       Он не ел, и слуга, смутно догадываясь о причине, не настаивал. Увидев вернувшегося хозяина, он поспешно подошёл и тихо сказал: — Больше не плакал, просто сидит и смотрит в пустоту. Ничего не ест, только немного воды выпил.       Вэнь Жуюй не обратил внимания и вошёл прямо в комнату, остановившись перед Сундэ. Мальчик поднял голову и уставился на него.       Он увидел, что глаза крёстного слегка покраснели. Что-то неуловимо изменилось, и он уже не был похож на того крёстного, которого Сундэ знал раньше.       В памяти Сундэ его крёстный был, как и гласило его имя, изящным и утончённым господином, чьё лицо было подобно нефриту. Он не знал, что со смертью отца политической карьере крёстного тоже пришёл конец.       По крайней мере, временной.       Схватив Вэнь Жуюя за рукав, он, словно одержимый, снова спросил: — Мань Шуцай, да?       Белое лицо Вэнь Жуюя словно окаменело. Даже малейшее движение мышц давалось ему с трудом и искажало черты. Положив руку на голову Сундэ, он глубоко вздохнул и, выдавив из себя хоть какой-то проблеск жизни в глазах, ответил: — Да, он.       Затем он высвободил свой рукав из рук мальчика и продолжил тихим, тяжёлым голосом: — Мань Шуцаю нужно было истребить всех до единого. Ты, такой взрослый мальчик, сбежал от него, он этого так не оставит. Сейчас в Пекине оставаться опасно, крёстный сейчас же увезёт тебя. Пистолет маршала сохрани, на память. Сундэ, ты уже большой. Маршал всю жизнь был героем, и ты — единственное, что от него осталось. Ради него, ради семьи Бай, ты должен выжить. Сохранишь корни — вырастут и новые ветви. Ни в коем случае не поддавайся эмоциям, понял?       Сундэ опустил глаза и кивнул.       Он подумал: «Конечно, я не буду поддаваться эмоциям. Конечно, я должен выжить».       Он всё просчитал: Мань Шуцаю сейчас около сорока, через десять лет он не будет ни старым, ни мёртвым. Десяти лет хватит, чтобы вырасти, и хватит, чтобы научиться всему необходимому для мести.       Но этих слов он не произнёс вслух, а лишь поднял голову и снова спросил: — Крёстный, куда вы меня отвезёте?       Вэнь Жуюй задумался, а затем горько усмехнулся. — Честно говоря, крёстный и сам точно не скажет, что это за место. Знаю, что далеко, нужно выехать из провинции Чжили и ехать дальше на запад. Ты там не был, я и сам был там лишь раз, два года назад, с маршалом. Но семья, которая там живёт, носит фамилию Лун, и они в тех краях — местные царьки. Когда ты туда приедешь, будешь как в сейфе. — Они согласятся меня принять?       Вэнь Жуюй легонько похлопал его по плечу. — Глупый мой господин, этот Лун и твой отец были назваными братьями. Мань Шуцай, каким бы могущественным он ни был, до него не дотянется. Почему бы ему не согласиться тебя принять? Ты поезжай, а похороны маршала крёстный полностью берёт на себя, тебе не о чем беспокоиться. И ещё, крёстный тебя спросит, как твоё полное имя?       Сундэ посмотрел на Вэнь Жуюя, сбитый с толку. — Крёстный, моё полное имя Бай Сундэ!       Вэнь Жуюй посмотрел ему прямо в глаза и серьёзно сказал: — Запомни, отныне больше не используй это имя. По крайней мере, в ближайшие несколько лет. Мань Шуцай — человек жестокий и безжалостный. Раз у него хватило духу вырезать всю семью, то он не побоится раскинуть сети по всей стране, чтобы поймать тебя, сбежавшую рыбку. В целях безопасности ты должен на время полностью исчезнуть.       Сундэ, услышав это, счёл его слова разумными, но он не хотел полностью меняться, не хотел расставаться со своей прошлой жизнью. — Тогда можно я с этих пор буду зваться Бай Лушэн? — он почти умолял крёстного. — Только домашние звали меня Лушэн, посторонние не знают, ничего страшного.       Вэнь Жуюй ничего не сказал и не улыбнулся, лишь гладил его по коротким волосам. День рождения у Сундэ был осенью, как раз в день Белой росы, поэтому его детское имя и было Лушэн. Вэнь Жуюю это имя не нравилось, к тому же Сундэ вырос похожим на утончённого и хрупкого молодого учёного. Вэнь Жуюй часто чувствовал, что судьба этого молодого господина из маршальского дома будет подобна унылому осеннему ветру. И вот теперь этот ветер действительно пришёл.       Через час, под прикрытием нескольких «авторитетов», Вэнь Жуюй, неся Сундэ на спине, сел в большую повозку.       Багаж Лушэна был прост — лишь небольшой квадратный кожаный чемоданчик. В нём лежал свёрток серебряных долларов и пистолет. Лушэн хотел взять с собой и красный башмачок сестры, но Вэнь Жуюй не позволил.       Вэнь Жуюй считал, что жизнь маленькой девочки не имела ценности. Ценными жизнями в семье Бай были только жизни великого маршала и Бай Сундэ. Потому что Сундэ был мальчиком, и к тому же умным и здоровым мальчиком, в котором было много от великого маршала. Если в будущем он добьётся успеха, то, возможно, сможет и «пером успокоить Поднебесную, и на коне утвердить мир», став героем нового поколения.