Укрощение дракона | Taming Dragon | Xiang Long | 降龙

      В главной зале обедали трое детей.       Блюда одно за другим ставили на маленький круглый стол. Лушэн и Лун Сян сидели друг напротив друга. Лушэн заметил, что Яя не села за стол, а устроилась на маленькой скамеечке у двери. Перед ней стоял стул повыше, на котором была миска с рисом и большая миска с овощами — смесь из нескольких блюд со стола. Лушэн посмотрел несколько раз и понял: Яя, какой бы маленькой она ни была, всё же была прислугой в доме Лунов и не имела права сидеть за одним столом с молодым господином. Подняв глаза на Лун Сяна, он увидел, что тот сидит на стуле на коленях, без всякой осанки, и не ест толком, а лишь ковыряется в тарелке с засахаренными финиками, изредка поглядывая на Лушэна.       Когда Лушэн наелся примерно на три четверти, Лун Сян вдруг заговорил: — Эй, ты из Пекина приехал?       Лушэн не собирался быть с ним любезным и, с набитым ртом, холодно кивнул.       Лун Сян наклонился над столом, уперевшись локтями в липкие лужицы сиропа. Полы его ярко-красной курточки тоже испачкались о финики: — А какой он, Пекин? Расскажи мне!       Лушэн посмотрел на то, как он не боится испачкаться, и подумал, что тот немного не в себе: — В любом случае, намного лучше, чем у вас здесь.       Лун Сян явно заинтересовался и потянулся грязной рукой к рукаву Лушэна: — Расскажи, расскажи.       Лушэн отстранился: — Если не будешь драться, расскажу.       Лун Сян не смог схватить Лушэна и вместо этого выхватил из его миски кусок жареного мяса, засунул в рот и, жуя, сказал: — Хорошо, не буду драться, рассказывай.       Лушэн почувствовал, что его миска осквернена, и тут же наелся.       После обеда на сцену вышла кормилица Лун Сяна, тётя Яя. Она занялась тем, что вымыла Лун Сяну руки и лицо и переодела его. Когда Лун Сян был приведён в порядок, кормилица удалилась, и трое детей побежали в его спальню. Здесь разница между господином и слугой исчезла. Они разулись и все вместе запрыгнули на большую кровать Лун Сяна.       Лун Сян, казалось, за всю свою жизнь и за ворота-то выходил всего несколько раз, поэтому мир за пределами дома вызывал у него огромное любопытство. Яя, обняв большую подушку, удобно устроилась в углу кровати и слушала их разговор, а Лун Сян, стоя на четвереньках перед Лушэном, смотрел на него, как щенок: — Лушэн, рассказывай!       Лушэн сел, скрестив ноги, и, прежде чем начать, снова поставил условие: — Рассказать можно, но сначала ты должен дать мне потрогать твои драконьи рога.       Лун Сян тут же обхватил голову руками и сел на пятки: — Нельзя! — Тогда я не буду рассказывать, ничего не расскажу.       Лун Сян опустил глаза, надул губы и на мгновение задумался. Наконец он подполз на коленях к Лушэну, упёрся руками в кровать и опустил голову: — Ладно, можешь потрогать один раз.       Лушэн оживился, он был взволнован до дрожи. Он поднял руки, взял маленькую головку Лун Сяна и, запустив пальцы в его короткие волосы, стал осторожно ощупывать кожу. Вдруг он воскликнул «о!», нащупав указательными пальцами по обеим сторонам макушки два маленьких круглых бугорка.       Они скрывались под кожей, словно росли прямо из кости, и были не больше арахиса. Два таких маленьких бугорка на голове были действительно незаметны, а под волосами и вовсе не видны.       Лушэн был немного разочарован: — И это драконьи рога? Непохоже!       Лун Сян поднял голову: — Как это непохоже!       Лушэн провёл рукой над своей головой: — Драконьи рога большие, а твои слишком маленькие.       Лун Сян вытаращил глаза: — Ты ни черта не понимаешь! Когда я вырасту, и рога вырастут!       У Лушэна возник новый вопрос: — А если рога и правда вырастут, как ты будешь носить шляпу?       Лун Сян ударил его по плечу: — Не твоё дело!       Лун Сян бил сильно и больно. У Лушэна не было желания начинать новую драку, поэтому он, оценив ситуацию, сменил тему и действительно начал рассказывать ему о Пекине, попутно описав и красоты сеттльмента в Тяньцзине. Лун Сян сначала слушал сидя, потом лёг на живот и, подперев щёки руками, продолжал слушать. Пролежав так некоторое время, он, видимо, устал и, словно бескостный, повалился вперёд, прямо в объятия Лушэна. Перевернувшись на спину, он положил голову на колени Лушэна и спросил: — А где можно поймать иностранца с золотыми волосами и зелёными глазами? Я ещё ни разу не видел. Попрошу отца поймать мне одного, посмотреть.       Услышав это, Лушэн чуть не рассмеялся: — Иностранцев нельзя просто так ловить. Если их поймать, будет дипломатический скандал.       Лун Сян потянулся к его подбородку: — Что такое дипломатический скандал?       Лушэн вздохнул: — Эх, ты ничего не понимаешь.       Лун Сян закинул ногу на ногу, затем взял руку Лушэна и сравнил со своей ладонью: — Мой отец говорит, что я смогу уехать далеко, только когда вырасту, иначе небесные боги увидят меня на земле и заберут обратно.       Лушэн не ответил, про себя решив, что это полная чушь. Отец и сын Луны были оба немного странными, но эти два бугорка на голове Лун Сяна действительно были интересными, у обычных людей таких не бывает.       В это время Яя, обняв подушку, тоже подползла поближе. Лушэн внезапно оказался в окружении, чувствуя себя любимым старшим братом. На мгновение ему показалось, что это место не так уж и безнадёжно, и, зажав нос, здесь всё-таки можно пожить.       Лушэн чувствовал себя сказителем, весь день расписывая красоты Пекина и Тяньцзиня. Привычные пейзажи, которые он покинул всего десять-пятнадцать дней назад, теперь, в воспоминаниях, казались чем-то из другой жизни, и рассказывать о них было особенно интересно и красочно. В конце концов Лушэн и сам удивился, не ожидая от себя такого красноречия, которое заставило Лун Сяна и Яя слушать его с широко раскрытыми глазами.       Лун Сян не был побеждён силой, но был покорён словами Лушэна. Он не отпускал его из комнаты, и после ужина, когда зажгли лампы, он всё так же не давал ему уйти, требуя, чтобы Лушэн спал с ним в одной кровати. Его кормилица, по мужу носившая фамилию Хуан, была очень удивлена. Раздевая Лун Сяна, она сказала: — Если не будешь спать со мной, никто тебе на ночь сказку про лису не расскажет.       Лун Сян сидел на краю кровати и, оперевшись руками, откинулся назад, протягивая ноги в руки няни Хуан: — Ты только про лису и умеешь рассказывать, уже тысячу раз слышал!       Услышав это, стоявшая рядом няня Чэнь хихикнула. Няня Хуан, будучи кормилицей молодого господина, занимала в доме Лунов довольно высокое положение. Она хорошо ела, хорошо одевалась, и на праздники получала больше подарков, что, естественно, вызывало зависть у других. Но няня Хуан и вправду заботилась о Лун Сяне — её собственный ребёнок умер в четыре или пять лет, и Лун Сян стал для неё светом в окошке. Лун Сян вёл себя как хотел, мог в любой момент взбеситься или закатить истерику, а она с улыбкой смотрела на это, не видя в нём никаких недостатков, считая, что молодой господин просто живой, милый и властный, как и подобает тому, у кого на голове рога.       Няня Чэнь не была так ослеплена любовью и могла трезво оценивать ситуацию. По её мнению, молодому господину явно не хватало хорошей порки. Такого неуправляемого ребёнка она видела впервые в жизни. В сравнении с ним Лушэн казался ей очень милым — чистенький, аккуратный, с добрым сердцем, готовый заступиться за слабого. Даже когда этот негодник расцарапал ему лицо, он вёл себя как ни в чём не бывало, не плакал и не жаловался, проявив настоящее мужество. Если бы ей пришлось выбирать, за кем ухаживать, она бы предпочла Лушэна. Если бы ей удалось стать его няней, ей бы не пришлось больше быть на побегушках у няни Хуан и терпеть её высокомерие.       Конечно, если бы Лушэн постоянно дрался с этим негодником, это тоже было бы большой проблемой. Няня Чэнь знала только, что он — сирота, сын друга господина Луна. Сын друга, конечно, не так ценен, как собственный. Поэтому, увидев, что они помирились, няня Чэнь, хоть и промолчала, в душе вздохнула с облегчением. Она сходила в боковой флигель и принесла новый комплект шёлковой пижамы, чтобы Лушэн переоделся на ночь.       Няня Хуан жила только ради Лун Сяна, и сегодня, внезапно оказавшись не у дел, она была не в духе. Увидев в дверях Яя, которая то выглядывала, то пряталась, она инстинктивно хотела накричать на неё, чтобы выместить злость. Но, взглянув на Лун Сяна на кровати, она не осмелилась — Лун Сян сам часто гонял Яя по всему двору, но не позволял никому другому и пальцем её тронуть. Год назад губернатор Лун, найдя Яя милой, решил с ней поиграть, но в итоге довёл до слёз. Лун Сян, услышав плач, выбежал и со всей силы ударился головой в пах отцу, так что тот закричал от боли и чуть не потерял сознание.       Яя не хотела спать, но и делать ей было больше нечего. Год назад она ещё могла спать в одной кровати с Лун Сяном, но теперь, в семь лет, она уже знала, что мальчики и девочки должны спать раздельно. Никто её этому специально не учил, но теперь она ни за что бы не согласилась спать с ним вместе.       Няня Хуан отвела Яя спать в восточный флигель, а няня Чэнь вернулась в западный. Эти двое были как две вдовствующие императрицы в этом дворе. Здесь все жили по солнцу: вставали с рассветом и ложились с закатом. После наступления темноты не было ни кинотеатров, ни танцевальных залов. Поэтому, как только «императрицы» удалились в свои покои, остальные служанки тоже разошлись по своим местам.       В спальне главного дома остались только Лун Сян и Лушэн. Лушэн не привык ложиться рано и, оперевшись на большую подушку, полусидел-полулежал в темноте. Лун Сян тоже не хотел ложиться в постель и, присев на корточки на одеяле, спросил Лушэна: — Ты ещё не дорассказал про иностранную школу, продолжай!       Лушэн с удивлением посмотрел на Лун Сяна, потому что тот был совершенно голый, если не считать красного передничка-дудоу. Он был очень белым, всё его тело было словно из нефрита, а на передничке были вышиты ярко-красные лотосы и карпы. Контраст красного и белого был очень заметен в темноте. Лушэн прожил двенадцать лет, половину из которых — в сеттльменте. С шести-семи лет он ходил в иностранную школу с портфелем, дома принимал ванну каждый день и каждый день менял одежду, чистил зубы утром и вечером. Хотя он иногда и дрался с друзьями, даже его шалости были какими-то западными.       Он с тех пор, как себя помнил, спал в пижаме, поэтому, глядя на Лун Сяна, он подумал, что тот похож на маленького дикаря. Он рассеянно ответил что-то, думая про себя: «Голый, и не стыдно?»       Лун Сян, теребя пальцы на ногах, вдруг перебил его: — Форма? Что такое форма?       Лушэн немного нетерпеливо ответил: — В школе мы должны носить одинаковую одежду, это и называется форма.       Лун Сян широко раскрыл глаза, его зрачки были такими большими, что казалось, будто белков почти нет: — Как солдаты?       Лушэн тут же выпрямился: — Вовсе нет, мы носим европейскую одежду! Зимой — длинные брюки, летом — шорты и длинные гольфы, а на физкультуре мы переодеваемся в спортивные костюмы.       Лун Сян, видимо, замёрз и, подняв одеяло, придвинулся к Лушэну: — Что такое спортивные костюмы?       Лушэн растерялся. Повернувшись к Лун Сяну, он открыл рот, но не знал, с чего начать. Перевернувшись на другой бок, он решил больше не тратить слов: — Устал, давай спать.       Он устал, но Лун Сян — нет. Выбравшись из-под одеяла, он сел на Лушэна верхом и начал колотить его кулаками по плечам: — Не спать! Говори со мной!       Он бил сильно и точно. Один удар пришёлся прямо в плечевой сустав, и Лушэн вскрикнул от боли. Лушэн не был из тех, кто терпит обиды. Он вскочил и сбросил Лун Сяна. В темноте он наощупь прижал его к кровати и, почувствовав под собой его ягодицы, поднял руку и, не говоря ни слова, со злостью отшлёпал его. Лун Сян на мгновение опешил, а затем попытался перевернуться, чтобы закричать и дать сдачи, но, как только он открыл рот, Лушэн зажал его рукой. — Трус! — задыхаясь, прошептал Лушэн. — Не можешь победить — зовёшь на помощь. Когда бил Яя, был таким храбрым, а как я тебя ударил — сразу плачешь и зовёшь папочку. Ты не дракон, ты червяк. Бесхребетный мясной червяк!       Он тут же почувствовал на ладони что-то влажное и горячее — это Лун Сян в ярости пытался его укусить. Поскольку он раз за разом промахивался, его зубы громко щёлкали.       Лушэн отпустил его рот и вместо этого схватил за плечи. — Не смотри, что я один, я вас всех не боюсь!       Лун Сян лежал на спине, прижатый к кровати, и, задыхаясь от злости, кричал: — Я скажу отцу, чтобы он тебя выгнал, будешь побираться!       Лушэн не ослаблял хватки, его глаза сверкали в темноте: — Я не буду побираться, в крайнем случае вернусь в Пекин к крёстному. Думаешь, я хотел сюда приезжать? Если бы крёстный не настоял, сказав, что здесь безопасно, я бы и не посмотрел на это ваше паршивое место!       Лун Сян продолжал тяжело дышать. Лушэн крепко прижимал его бёдра, но тот всё ещё упрямо брыкался ногами: — Мой отец сказал, что в Пекине кто-то хочет убить всю твою семью! Вернёшься в Пекин — сразу умрёшь! — Я не боюсь смерти, и ещё неизвестно, кто умрёт первым! Он меня не убьёт, это я его убью!       Лун Сян резко дёрнулся головой вверх, и в то же мгновение Лушэн молниеносно увернулся. В темноте раздался звонкий щелчок — это Лун Сян снова укусил воздух: — Ты смеешь меня бить! Меня даже отец не смеет бить, а ты меня бьёшь! Я тебя загрызу!       Лушэн поспешно прижал его: — Опять кусаешься, ты дракон или собака? — Я, конечно, дракон! — Драконы не ведут себя так подло. Не можешь победить — кусаешься, не можешь укусить — зовёшь на помощь.       Сказав это, он отпустил его и слез с кровати. Натянув на себя одеяло, он лёг рядом, отвернувшись: — Делай что хочешь, мне на тебя наплевать.       Не успел он договорить, как Лун Сян сзади набросился на него, колотя и пиная руками и ногами, оттеснив его от центра кровати к самому краю. Лушэн терпел, не обращая внимания. Поскольку он не сопротивлялся, а яростная атака Лун Сяна не могла длиться вечно, через несколько мгновений на кровати снова воцарилась тишина.       Лун Сян устал и вспотел. Подышав тяжело несколько мгновений, он затих. Лушэн осторожно оглянулся и увидел, что тот, обняв колени и свернувшись калачиком, уже крепко спит на боку.       На следующее утро няня Хуан и слуги накрыли в зале круглый стол для завтрака. Лун Сян, переодевшись в блестящий светло-зелёный костюм, снова сидел на стуле на коленях, как король. В руках он держал круглую жестяную банку и, засунув палец в рот, что-то жевал, надувая щёки.       Лушэн подумал, что это банка с печеньем, и не обратил внимания, сев рядом с ним. Но тут Лун Сян вдруг поднял голову и, вынув палец изо рта, посмотрел на Лушэна. Лушэн вздрогнул, увидев, что палец был весь в чём-то чёрном и липком — это была половинка растаявшего шоколада. Он протянул палец прямо к рту Лушэна и, слегка задрав голову, сказал, широко раскрыв глаза: — Тебе, вкусное.       Лушэн инстинктивно отпрянул, махая руками: — Я не буду, сам ешь!       Услышав это, Лун Сян тут же свёл свои густые, тёмные брови. Он уставился на Лушэна чёрными глазами и, не говоря ни слова и не убирая руки, просто замер. Няня Хуан, увидев это, поспешила к Лушэну: — Молодой господин Бай, он же вам из добрых побуждений! Ешьте, ешьте!       Говоря это, няня Хуан отчаянно подмигивала Лушэну. Лушэн посмотрел на няню Хуан, потом на застывшего Лун Сяна и, наконец, решившись, открыл рот и взял половинку шоколада.       Шоколад был хорошим, по вкусу сразу было понятно, что настоящий, импортный. Если не думать о том, откуда он взялся, то это было действительно вкусно. Прожевав и проглотив его, он улыбнулся Лун Сяну: — Слишком сладко, я такое не люблю.       Сведённые брови Лун Сяна постепенно разгладились. Он достал из банки ещё один кусок шоколада и сунул себе в рот. Не вытирая рук, он наклонился и схватил с большой тарелки маленький квадратный сладкий пирожок. Из чего он был сделан, было непонятно, но, видимо, это тоже было его любимое лакомство, потому что он без разговоров сунул пирожок прямо в рот Лушэну, на этот раз даже не дожидаясь ответа.             Лушэн долго жевал, поняв, что это что-то из клейкого риса, липкое и сладкое, и его никак не прожевать. Будь он у себя дома, он бы давно его выплюнул, но сейчас всё было по-другому. Он заставил себя съесть это, с трудом проглотив. Украдкой взглянув на Лун Сяна, он увидел, что на его бледном личике появилась улыбка. Видимо, раз он съел его еду, то теперь он — его человек.       Когда они почти наелись, Лун Сян сказал: — Сзади в большом чане есть рыбы, я тебе потом их покажу.       Лушэн не знал, где этот чан, но был рад прогуляться и тут же кивнул. Но не успел он кивнуть, как за окном погода резко изменилась. Молний и грома не было, но поднялся такой сильный ветер, что выйти на улицу было невозможно.       Поэтому, наевшись, Лун Сян от нечего делать снова повёл всех в свою спальню.       Лун Сян и Яя сидели на кровати друг напротив друга и играли красной шёлковой ниткой в «верёвочку». Лушэн молча наблюдал за ними некоторое время, а потом почувствовал, как у него отяжелели веки, и, сам того не заметив, лёг рядом и заснул.       Ему приснился сон.       Во сне он был дома, в сеттльменте в Тяньцзине. Их дом был небольшим особняком в европейском стиле. Дверь была открыта, и он с Сюлин сидел внизу, в маленькой гостиной, и листал стопку иностранных журналов с картинками. Вторая матушка, разодетая в пух и прах, сидела на диване, а молодая служанка красила ей ногти. Его родная мать умерла рано, и из старших женщин у него была только вторая матушка. Он не был к ней привязан, но всегда считал её хорошей. И она всегда была с ним добра и ласкова, обращалась с ним как со старшим молодым господином, не пытаясь заменить ему мать.       Вокруг было тихо, только лёгкий прохладный ветерок и тихий шелест страниц. Ему было не холодно и не жарко, очень комфортно. Одежда тоже была не тесной и не свободной, сидела идеально. Где-то вдалеке звонил телефон, гудел вентилятор. Сюлин сидела на прохладном деревянном полу, вытянув ноги. На ней были белые носочки и красные туфельки, носочки белоснежные, туфельки блестящие. Вторая матушка вдруг сказала, что вечером поведёт их в театр. Он и Сюлин в один голос отказались, потому что ничего там не понимали, и предпочли бы пойти днём в парк и поесть мороженого. Голос второй матушки был нечётким, их голоса тоже были нечёткими, ничего нельзя было разобрать. Но на душе у него было спокойно, потому что воздух был прохладным, а обстановка — знакомой. Это был мир, в котором он прожил двенадцать лет.       А потом, неизвестно как, он внезапно открыл глаза.       Он лежал не двигаясь, лишь медленно перевёл взгляд. Не было ни деревянного пола, ни вентилятора, ни Сюлин, ни второй матушки. Он был за тысячи ли от дома, а двое детей, сидевших рядом, не имели к нему никакого отношения. Его мир рухнул.       Он не хотел плакать, но слёзы сами покатились из глаз. Они капали одна за другой на подушку. Яя повернулась к нему, широко раскрыла глаза и воскликнула «ах!». Лун Сян тоже обернулся, на мгновение замер, глядя на Лушэна, а затем, сняв с пальцев красную нитку, повернулся и начал вытирать ему слёзы.       Он не умел вытирать слёзы, лишь неуклюже махал руками по лицу. Яя подползла поближе и тоже растерянно смотрела на него. Лушэну стало стыдно, но слёзы лились потоком, и он не мог их сдержать. Он перевернулся и уткнулся лицом в подушку, глухо всхлипывая: — Всё в порядке, я просто соскучился по дому…       Лун Сян почесал в затылке и беспечно ответил: — Но у тебя же больше нет дома.       Лушэн продолжал тереться лицом о подушку. Его сердце, которое, как он думал, уже очерствело, вдруг снова стало мягким и горячим, таким хрупким, что к нему нельзя было и прикоснуться: — Я скучаю по папе, я скучаю по Сюлин… — он скривил губы и тихо заплакал. — Я убью Мань Шуцая… я убью всю его семью… я хочу домой…       Лун Сян ошеломлённо смотрел на Лушэна, словно его потряс этот плач. Яя же подняла руку и принялась легонько похлопывать его по спине. — Ты не плачь, — вдруг сказал Лун Сян. — Когда я вырасту, я отвезу тебя домой. У моего отца много солдат и денег. Когда я вырасту, все его солдаты и деньги станут моими. Кого ты захочешь убить, я пошлю солдат, и они его убьют.       Лушэн молчал, лишь всхлипывал. Ему было стыдно, что он вот так беспричинно разрыдался, но в то же время он почувствовал облегчение. Две маленькие ладошки гладили его: одна — по затылку, другая — по спине. Обе были меньше его собственной.       Подняв голову, он схватил наволочку, вытер лицо и глубоко вздохнул, подумав: «Это в последний раз. Больше я плакать не буду».       Потому что, даже если проплачешь все глаза, толку не будет. Эти две маленькие ладошки, при всём желании, не смогут ни защитить, ни утешить. Если уж кого и защищать, и утешать, так это ему, самому старшему, этих двух малышей.       Лушэн запретил Лун Сяну рассказывать кому-либо, что он плакал, и тот без раздумий согласился. Яя же просто села рядом и молча, с тревогой поглядывала на него, словно боялась, что он снова заплачет.       Ветер за окном всё ещё завывал, и они не могли пойти смотреть на рыб. Лушэн, видя, что Лун Сян от скуки сидит на краю кровати, решил завязать разговор: — Слушай, а где твоя мама? Почему её не видно?       Лун Сян удивлённо обернулся к нему. — У меня нет мамы.       Лушэн не понял. — Она умерла?       Лун Сян, всё так же недоумевая, покачал головой. — Не знаю. У меня нет мамы.       Лушэн сел прямо. — Так не бывает. Если нет мамы, откуда ты взялся? Кто-то же должен был тебя родить.       Тут Яя сложила указательный и большой пальцы в виде пистолетика. — Пристрелили, паф!       Лун Сян, словно ему напомнили, энергично кивнул. — А, точно. Мой отец её пристрелил!       Лушэн замер на полминуты, сомневаясь, правильно ли он расслышал. — Пристрелил? Твой отец пристрелил твою мать? Почему?       Лун Сян и Яя в один голос покачали головами. — Не знаем.       Не успел Лушэн спросить что-то ещё, как за окном раздался крик: — Молодой господин, вы спите? Хозяин пришёл вас навестить!       Приход военного губернатора Луна вызвал во дворе небольшой переполох. Судя по этому «переполоху», было ясно, что губернатор Лун не был любящим отцом и уж точно не навещал своего единственного сына каждый день.       После недолгой суматохи Лушэна и Лун Сяна перевели в другое место. Няня Хуан с ровным и серьёзным лицом провела их в главную залу дома. Лушэн, соблюдая этикет, выпрямился в ожидании, чтобы поприветствовать губернатора, а вот Лун Сян уселся в большое кресло из твёрдого дерева, стоявшее прямо напротив двери. Кресло было таким огромным, что он казался в нём совсем крошечным. Места хватало не только для его маленькой пятой точки, но и для того, чтобы он мог, повернувшись боком, задрать левую ногу и по-хозяйски опереться ею о подлокотник. Правую руку он положил на другой подлокотник, левую — на согнутое колено и, склонив голову, смотрел в распахнутые двери.             Лушэн, искоса взглянув на него, заметил, что на его белом личике не было никаких эмоций. Он словно ждал не отца, а разглядывал пробегающих мимо кошек и собак. Без особого энтузиазма и интереса: можно смотреть, а можно и не смотреть.       Однако военный губернатор Лун, чеканя шаг, всё же вошёл.       Сегодня его облик разительно отличался от того, что запомнилось Лушэну. Во-первых, он коротко постриг волосы, открыв уши и шею, что прибавило ему мужественности. Во-вторых, он был одет в полную военную форму из серого сукна, идеально отглаженную, с сияющими сапогами, на которых даже были шпоры. Глядя на этого губернатора Луна, выбравшегося из-под спутанных волос и халата, Лушэн обнаружил, что у него длинные руки и ноги, и походка, твёрдая и уверенная, была почти что величественной.       С усталыми глазами, скрытыми в тени фуражки, губернатор Лун, высокий и статный, переступил порог. В комнате на мгновение воцарилась тишина. Лушэн, помедлив секунду, почтительно склонил голову и, опустив руки, первым нарушил молчание: — Лушэн приветствует дядю.       Губернатор Лун остановился и посмотрел на Лушэна. Он слегка приоткрыл рот, во рту было темно — не потому что не было зубов, а потому что они все были покрыты защитным слоем чего-то тёмного. Словно испугавшись Лушэна, он замер на несколько секунд, а потом кивнул. — А, Лушэн, вспомнил. Это Лушэн. Как тебе у нас живётся в эти дни? Привык?       Лушэн выпрямился и громко, отчётливо ответил: — Очень хорошо живётся, спасибо за заботу, дядя.       Губернатор Лун облизал губы и, словно не зная, что ещё сказать, что-то пробормотал, после чего повернулся к сыну. Он подошёл на шаг, выпрямился, подумал и подошёл ещё на шаг.       Няня Хуан, стоявшая за креслом, с улыбкой тихо прошептала: — Молодой господин, почему вы опять не здороваетесь?       Однако Лун Сян, подняв голову, смерил отца таким недовольным взглядом, что не только не произнёс ни слова, но и нахмурил свои тёмные брови. Военный губернатор опустил глаза и, медленно оперевшись руками о колени, согнулся. Поза его говорила о том, что он пытается задобрить ребёнка, но выражение лица было напряжённым и серьёзным, словно он пришёл на допрос. — В последнее время… — он слегка заикался, говорил невнятно, словно не решаясь произнести слова, — всё хорошо?       Лун Сян кивнул и хмыкнул через нос.       Военный губернатор поднял руку и почесал мизинцем висок. — Это… праздники закончились, может, отец найдёт тебе нового учителя?       Лун Сян резко повернул голову. — Не надо! Кто придёт — того убью!       Военный губернатор улыбнулся и, улыбаясь, быстро взглянул на Лун Сяна. — На этот раз отец найдёт тебе учителя с хорошим характером. И характер хороший, и образованный… учитель… научит тебя, а, паре иероглифов, хотя бы паре иероглифов. Яя будет с тобой, и вот, Лушэн теперь тоже есть. Вы втроём будете сидеть в комнате по утрам, учить иероглифы, это не так уж и мучительно, совсем не мучительно.       Лушэн стоял в стороне и, видя, как трудно отцу даётся разговор с сыном, не знал, смеяться ему или плакать. А военный губернатор, произнеся последнее слово, по привычке кивнул, словно убеждая самого себя. — Да, не мучительно.       Едва он договорил, как раздался звонкий шлепок, и на голове у него похолодело. Это его сын одним махом сбил с него фуражку. — Не хочу! — свирепо глядя на отца, крикнул Лун Сян. — Учителя — все сволочи! Не разрешают говорить, не разрешают двигаться, я так задыхаюсь! Не буду я учиться, и иероглифы знать не хочу!       Молодая служанка подняла с пола фуражку и двумя руками протянула её военному губернатору. Тот, словно в прошлой жизни задолжал сыну огромную сумму и теперь, став отцом, не мог поднять головы, взял фуражку и нахлобучил её на голову. Он не злился, лишь заискивающе улыбался. Проулыбавшись так минуту или две и видя, что надувшийся сын не обращает на него внимания, он поспешно ретировался.       Едва губернатор скрылся за дверью, как Лун Сян спрыгнул с кресла и, как ни в чём не бывало, подбежал к выходу, выглядывая на улицу. — Няня Хуан, ветер стих, я хочу пойти смотреть рыб! — крикнул он, а затем, обернувшись, поманил Лушэна. — Пошли, позови Яя.       Через несколько минут все трое были одеты и, взявшись за руки, вышли со двора. Лушэн всё ещё не разобрался в планировке усадьбы Лунов и просто, ничего не понимая, шёл за Лун Сяном. Отойдя подальше от двора, Лушэн потянул Лун Сяна за руку и не удержался от вопроса: — Почему ты так груб со своим отцом? — Мне лень с ним разговаривать, — ответил Лун Сян. — У тебя раньше были учителя? — снова спросил Лушэн. — Сейчас не в моде старые книги, кто сейчас читает Четверокнижие и Пятиканоние?       Лун Сян, шедший впереди, не оборачиваясь, замотал головой. — Какая разница, что читать, я всё равно не буду.       Яя, семеня ножками, пыталась их догнать. Запыхавшись, она сказала: — Прошлогоднего учителя молодой господин прогнал. Он велел молодому господину сидеть смирно, а тот специально двигался. Велел учить наизусть, а тот не учил.       При этих словах голос Лун Сяна вдруг стал пронзительным. — Какого чёрта я должен учить! — взвизгнул он.       Лушэн, ведший их обоих за руки, вздрогнул от этого крика и почувствовал, как маленькая ручка Яя тоже дрогнула. Он инстинктивно обнял Лун Сяна за плечи и, нахмурившись, посмотрел на него. — Почему ты так внезапно злишься? Ты же Яя напугаешь.       Лун Сян сделал шаг назад и, пятясь, повернулся к Лушэну лицом. Прежде чем заговорить, он угрожающе взмахнул рукой. — Девчонка паршивая, ну и пусть боится, что в этом такого? К тому же она из нашей семьи, какое тебе дело до того, боится она или нет?       Сказав это, он замахнулся на Яя. Та, не говоря ни слова, вцепилась в одежду Лушэна и попыталась спрятаться за него. Лушэн, хоть и пробыл в доме Лунов всего несколько дней, благодаря своей природной смекалке уже нащупал некоторые способы укрощения дракона. Он спрятал Яя за спину, а другой рукой обнял Лун Сяна и, словно поворачивая большой волчок, развернул его и пошёл с ним вперёд. — Где рыбы-то? Ты меня, наверное, обманываешь? Ветер такой холодный, ты выманил меня на улицу, и если рыб не будет, я тебя не прощу, и даже Яя не поможет.       Как он и ожидал, Лун Сян тут же переключился. — Если я тебя обманываю, то я щенок! Спроси Яя, есть у нас дома рыбы или нет!       Услышав это, Лушэн вздохнул с облегчением, поняв, что на этот раз ему удалось успокоить Лун Сяна.       В небольшом заброшенном саду на территории усадьбы Лушэн действительно увидел несколько рыб.       Это были невзрачные тёмные рыбины среднего размера, которые безмятежно плавали в большой треснувшей кадке. Казалось, они не годились даже на еду, но для Лун Сяна и Яя они были домашними питомцами. Семья Лун, очевидно, была твёрдо уверена, что Лун Сян — настоящий дракон, которому грозит ревность небес, поэтому во дворе не держали ни кошек, ни собак, боясь, что их когти и зубы могут поранить молодого господина. — Тут не на что смотреть, — честно сказал им Лушэн. — Моя вторая матушка держала большой аквариум с золотыми рыбками, были и красные, и белые, с хвостами вот такой длины и большими выпуклыми глазами, вот это было красиво. Будет возможность, я вам куплю.       Услышав это, Лун Сян и Яя, оперевшись руками о край кадки, подняли на него глаза. На их лицах было растерянное выражение, очень детское, наивное и выжидающее. В этот миг в глазах Лушэна они вдруг стали невероятно жалкими и милыми, словно оба превратились в Сюлин.       Горячий комок подступил к горлу. Лушэн притянул к себе сначала Яя, а потом и Лун Сяна. Открыв рот, чтобы что-то сказать, он выдохнул, но не знал, с чего начать. В итоге он просто улыбнулся им. — Слушайте, а давайте я буду вашим учителем? Я знаю много иероглифов, могу читать газеты и даже письма писать умею!       Лушэн был человеком дела. Он привёл Лун Сяна и Яя обратно во двор. Сам он не решался просить, поэтому отправил Лун Сяна к няне Хуан за кистью и тушью. Няня Хуан, семеня своими маленькими ножками, принесла всё необходимое и расставила на столе в зале, не забыв при этом наказать Лун Сяну: — Мой хороший господинчик, рисовать можно только на бумаге, не вздумай мазать тушью стены!       Яя стояла у квадратного стола и, пока её не били и не ругали, всегда улыбалась, обнажая беззубый ротик. — Мы не рисовать, мы писать. Старший братик учился, он будет учить молодого господина писать иероглифы.       Няня Хуан удивлённо посмотрела на Лушэна, и на её лице появилась улыбка. — О, так это хорошее дело!       Она подошла к Лун Сяну, очевидно, собираясь дать ему ещё пару наставлений. Однако у молодого господина была голова дракона и характер осла. Не успела она и рта раскрыть, как он нетерпеливо отмахнулся: — Уходи, не хочу тебя слушать!       Няня Хуан, не возражая, тут же послушно удалилась, позаботившись перед уходом поставить на стол чай и сладости. А Лушэн расставил стулья и усадил Лун Сяна и Яя за стол.       Заняв один угол стола, Лушэн встал перед ними и, опустив голову, спросил: — Лун Сян, какие иероглифы ты умеешь писать? Те, что знаешь, я учить не буду.       Лун Сян, подперев подбородок одной рукой, с улыбкой посмотрел на него. — Я умею писать только своё имя, — сказав это, он обмакнул палец в чашку с чаем и размашисто принялся выводить на столешнице: Лун… Сян…       Не дав ему дописать последнюю черту, Лушэн схватил его за руку. — Не надо, я знаю, что ты умеешь. А ты, Яя?       Яя на мгновение замерла, совершенно не ожидая, что её тоже причислят к ученикам. Испуганно выпрямившись, она замотала головой, как заводная игрушка. Тогда Лушэн указал на неё и, приняв вид старшего наставника, с важным видом заговорил: — Сейчас цивилизованное время, всё не так, как раньше. Женщины тоже должны получать образование, а получив образование, могут и работать, и чиновниками становиться. — Сказав это, он посмотрел на своих двух учеников. Лун Сян моргал, глядя на него, а Яя сидела с открытым ртом. В общем, оба слушали как зачарованные.       Лушэн, немного возгордившись, продолжил: — У Яя даже официального имени нет. Неужели, когда вырастет, так и будет зваться Яя? Давай я дам тебе имя! — он потёр подбородок, делая вид, что размышляет, и невольно произнёс: — Сю…       В следующую секунду Лун Сян вдруг громко перебил его: — Э! По-домашнему Я, по-взрослому Э, в самый раз!       Яя тут же покраснела и яростно замотала головой. — Не хочу я быть Э, некрасиво.       Лушэн взял лист белой бумаги, схватил кисть и, обмакнув её в густую тушь, вывел два больших иероглифа: Сю Э.       По правде говоря, иероглифы получились корявыми, как размахивающие руками и ногами великаны, и чем дальше, тем крупнее, так что красивыми их назвать было нельзя. Однако в глазах Лун Сяна и Яя это было настоящее достижение. Лушэн, не дав Лун Сяну высказать своё мнение, опередил его: — Пусть будет Сю Э. Только не то «э», что крякает, а «э», как в имени богини Чанъэ.       Яя, подумав с минуту и широко раскрыв глаза, кивнула. — Хорошо! — затем она повернулась к Лун Сяну и осторожно прошептала: — Хорошо?       Лун Сян стукнул её по макушке. — Хорошо, как же! Ты и есть та самая «э», что крякает.       Лушэн тут же прикрикнул на Лун Сяна и, пока тот не успел разозлиться, расстелил лист бумаги для писем и принялся ровно и чётко выводить большие иероглифы.       Лушэн обнаружил, что Лун Сян очень умён: каким бы сложным ни был иероглиф, ему достаточно было взглянуть на него один раз, чтобы в точности повторить. Но, написав один раз, он тут же терял интерес. Когда Лушэн просил его написать ещё раз, он капризничал и отказывался.       Лушэн пошёл к няне Хуан за клейстером, чтобы переписать выученные за день иероглифы на отдельный лист и повесить на стену.       Но стоило ему повернуться к ним спиной, чтобы приклеить бумагу, как Лун Сян снова не смог усидеть на месте. Ткнув Яя локтем в бок, он подмигнул ей. Яя сначала непонимающе посмотрела на него, а потом, повинуясь интуиции, испуганно замахала руками. Однако Лун Сян, не обращая на неё внимания, на цыпочках встал, обошёл стол и, бесшумно подкравшись к Лушэну сзади, вдруг громко вскрикнул и одним прыжком запрыгнул ему на спину.       Лушэн от неожиданности вздрогнул так, что порвал бумагу в руках. Кое-как устояв на ногах, он обнаружил, что Лун Сян, орудуя руками и ногами, уже обезьянкой взобрался на него. Не зная, смеяться ему или плакать, он покружился на месте и громко сказал: — Слезай! Урок ещё не окончен!       Лун Сян обхватил Лушэна за шею и, хихикая, крикнул: — Яя, неси кисть, нарисуем ему усы! Быстрее, а то он меня сбросит!       Яя соскользнула со стула и, обхватив голову руками, залезла под стол, бормоча: — Не буду я рисовать, я не умею.       В этот момент Лун Сян вскрикнул «ай!», когда Лушэн силой сорвал его со спины. Запыхавшись от борьбы, Лушэн покраснел. — Я научил тебя всего десяти иероглифам, а ты уже усидеть не можешь?       Лун Сян схватил кисть, с которой капала тушь. — Дай мне нарисовать усы! Иначе я не буду тебя слушать!       Лушэн в сердцах протянул руку к его голове. — Я тебе рога твои скручу!       Лун Сян самодовольно высунул язык. — Скручивай, всё равно не больно!       Пальцы Лушэна соскальзывали с маленькой шишки — сквозь волосы и кожу головы её было невозможно ухватить. Беспомощно опустив руку, он вместо этого схватил Лун Сяна за плечи. — Хорошо! Но уговор дороже денег: я рисую, и ты рисуешь.       Лун Сян, ничего не ответив, поджал губы и, задрав голову, позволил Лушэну старательно нарисовать у себя над губой две чёрточки усов. Затем он послушно отдал кисть Лушэну, и тот, в свою очередь, нарисовал на его лице по три линии слева и справа — получились кошачьи усы. Яя, выглянув из-под стола, тут же рассмеялась так, что села на пол. А Лушэн присел на корточки и, недолго думая, ткнул кистью и ей в нос, оставив чёрную точку.       Казалось, никто и никогда так не дурачился с Лун Сяном и Яя. Яя, обычно тихоня, теперь дрыгала ногами и хихикала, а Лун Сян, посмотрев на себя в зеркало, пришёл в такой восторг, что не только расхохотался, но и принялся скакать по комнате, размахивая руками, а в конце концов бросился обнимать Лушэна. Он был ниже ростом, и его голова доставала Лушэну лишь до плеча. Прижавшись раскрашенным лицом к его груди, он принялся яростно тереться, а потом, подняв голову, потряс его за плечи. — Лушэн, ты не смеешь уходить, никогда не смеешь уходить!       Лушэн, скривившись, посмотрел на него сверху вниз и мысленно взвыл. И не от чего иного, как от огромного чёрного пятна туши, которое тот оставил у него на груди. Лун Сян тоже это заметил и, тут же развернувшись, снова схватил кисть, сунул её в руки Лушэну и, указав на своё лицо, потребовал: — Рисуй, нарисуй мне снова!       К этому моменту Лушэн уже совершенно не знал, что делать с этим младшим братцем. Старательно нарисовав ему на лице кошачьи усы, он в конце добавил на лбу Лун Сяна иероглиф «ван». — Ну вот, теперь ты тигр.       Лун Сян оскалился и, широко раскрыв рот, издал низкий рык: «А-у-у-м». Затем он обхватил голову Лушэна, притянул её к себе, встал на цыпочки и чмокнул его прямо в глаз. Не успел Лушэн и глазом моргнуть, как тот отпустил его, опустился на четвереньки и пополз к Яя, чтобы обнять и поцеловать и её. Яя не давалась, извиваясь в его объятиях, как пойманная рыбка. Но её сопротивление было бесполезно. Он схватил её за косички-пучки и, не обращая внимания на то, больно ей или нет, впился поцелуем в её круглую щёчку.       Лушэн, видя, что он снова мучает Яя, громко крикнул: — Прекратить баловство, урок окончен!       Крикнув это, он наклонился, осторожно взял Лун Сяна за руку и попытался его поднять, стараясь одновременно и освободить Яя, и не разозлить его. Как только Лун Сян поднялся, Яя тут же выбралась из-под него и незаметно отступила на несколько шагов, переместившись поближе к Лушэну. Однако, постояв рядом с ним не больше минуты и увидев, что Лун Сян поворачивается к ней, она, повинуясь интуиции, тихонько отодвинулась ещё на несколько шагов.       Она боялась Лун Сяна. Боялась с тех пор, как начала себя помнить.       Этот страх длился так долго, что стал привычкой, чем-то само собой разумеющимся. У любого живого существа есть инстинкт самосохранения. Под действием этого инстинкта её непреодолимо тянуло к Лушэну; но тот же самый инстинкт не позволял ей открыто искать его защиты.       Лун Сян не заметил ни того, как Яя приблизилась к Лушэну, ни того, как Лушэн её защищал. В его душе царили лишь покой, восторг и радость. Глядя на свою раскрашенную мордашку, он думал, что этот новый друг, Лушэн, просто замечательный, лучше всех на свете, даже лучше Яя.       А Лушэн, глядя на них с Яя, испытывал смешанные чувства.       При виде этих младших брата и сестры он невольно вспоминал Сюлин.       Сюлин не стало. Они заняли её место.