Укрощение дракона | Taming Dragon | Xiang Long | 降龙

      Погода постепенно теплела, и полуденное солнце часто клонило в сон. Лушэн сидел на большой кровати Лун Сяна, изнывая от скуки и не в силах уснуть. А вот Лун Сян, лежавший в глубине кровати, спал очень крепко. По правде говоря, Лушэн его даже немного побаивался. Хотя он мог и побить Лун Сяна, и выругать, по натуре он не был воином, а этот собачий норов, когда настроение менялось по щелчку пальцев, часто изматывал Лушэна до полного истощения. Иногда Лун Сян вдруг как заорёт, и Яя тут же вся сожмётся от страха. Сначала Лушэн думал, что Яя просто пугливая, но, пообщавшись с Лун Сяном подольше, он и сам начал ловить себя на желании вздрогнуть — приступы ярости Лун Сяна часто были беспричинными, заставая врасплох.       Поэтому спящий Лун Сян казался ему куда милее, не представлял угрозы и был настоящим маленьким спящим красавцем. Пользуясь тем, что у «спящего красавца» в запасе был ещё час с лишним, Лушэн на цыпочках соскользнул с кровати, собираясь немного прогуляться.       Однако во дворе он первым делом наткнулся на Яя.       Яя, одетая в поношенный цветастый костюмчик из штанов и курточки, с двумя косичками, спадавшими на плечи, стояла посреди двора и смотрела на восточный флигель. Дверь флигеля была распахнута, и старшая служанка под руководством няни Хуан выносила оттуда большой узел, на котором лежало маленькое стёганое одеяльце из атласа. Лушэн узнал одеяло Яя и с любопытством подошёл к ней. — Яя, что вы делаете?       Яя повернулась к нему и по привычке было потянула палец в рот. Но тут же вспомнила, что старший братик не разрешает ей сосать пальцы, и рука её на полпути изменила траекторию, ухватившись за кончик косички. — Я переезжаю туда.       Лушэн с недоумением уставился на Яя, не понимая, куда это «туда». — Почему? Ты больше не будешь жить в этом дворе?       Яя тихо ответила: — Тётушка будет мне бинтовать ноги , она боится, что я буду плакать. Сказала, когда всё заживёт, я смогу вернуться.       Лушэн на мгновение замер. — Бинтовать ноги? — он указал пальцем на няню Хуан, которая ходила по комнате. — Сделают такие же, как у неё?       Яя кивнула. — Да, мне уже восемь лет. Если сейчас не забинтовать, стопа станет слишком большой.       Лушэн промолчал, внимательно разглядывая штанины няни Хуан. На ней были широкие штаны в старинном стиле, из-под которых время от времени мелькали крошечные остроносые туфельки. По размеру это были настоящие «золотые лотосы», туго-натуго стянутые маленькими туфлями из синего атласа. Насмотревшись на няню Хуан, он обернулся и столкнулся взглядом с няней Чэнь. Решительно подойдя к ней, он приподнял её штанину и впервые заметил, что у той тоже маленькие ножки.       Няня Чэнь вскрикнула от удивления — ей было и стыдно, и смешно, и досадно. Она наклонилась, чтобы шлёпнуть Лушэна по руке, но не успела она и слова вымолвить, как Лушэн уже втолкнул её в западный флигель.       Закрыв дверь, Лушэн торопливо сказал: — Няня Хуан собирается бинтовать Яя ноги.       Няня Чэнь удивлённо улыбалась. — Ей бинтуют ноги, а ты-то, большой мальчик, чего испугался?       В голове у Лушэна царил сумбур, он не знал, с чего начать, и на мгновение замолчал, глядя на няню Чэнь. У той была работа, и она, толкнув дверь, хотела выйти, но не успела она сделать и шага, как Лушэн бросился вперёд и снова её остановил. — Няня Чэнь, а как… как это делают?       Няня Чэнь, хмурясь, улыбнулась ему, подумав, что он достиг возраста, когда начинают интересоваться девушками. В двух словах описав процесс бинтования, она в конце концов предостерегла его: — Вы — молодой господин. Не стоит вам так дотошно изучать девичьи ножки, а то люди услышат — засмеют.       Лушэн слушал, скривившись от отвращения, и тихо спросил: — А это не больно?       Няня Чэнь укоризненно посмотрела на него. — Говорила же, не спрашивай! Здоровую кость ломают, как думаешь, больно или нет?       Лушэн больше не спрашивал. Опередив няню Чэнь, он выбежал из комнаты и бросился к главному дому, на одном дыхании ворвавшись в спальню Лун Сяна.       Бесцеремонно растормошив Лун Сяна, Лушэн силой разлепил ему веки. — Просыпайся, спишь ещё! Няня Хуан собирается увести Яя и забинтовать ей ноги, ты что, не вмешаешься?       Лун Сян сонно перевёл взгляд на Лушэна. Новость была настолько странной, что он на мгновение забыл про своё обычное утреннее недовольство и лишь лениво хмыкнул через нос: — Ноги?       Лушэн, схватив его за плечи, усадил в кровати. — Бинтовать ноги! Ты не знаешь, что это такое? Сейчас так уже не делают, иностранки не бинтуют, моя вторая матушка и моя сестра тоже не бинтовали! Ну же, проснись ты! Если не проснёшься, няня Хуан превратит ноги Яя в свиные копытца!       Лун Сян лениво зевнул и, повалившись вперёд, уткнулся в Лушэна. — Женщинам и положено бинтовать ноги…       Видя, что тот всё ещё сонный и невнимательный, Лушэн в отчаянии оттолкнул его, встал и, наклонившись, схватил его за ногу. Обхватив своей большой ладонью маленькую ступню Лун Сяна, он молча согнул его пальцы к подошве так, что суставы хрустнули.       Лун Сян тут же вскрикнул, но не успел он дать сдачи, как Лушэн с силой швырнул его ногу на кровать и, понизив голос, гневно спросил: — Больно? Больно?! Тебя чуть тронешь, и тебе уже так больно, а няня Хуан собирается сломать Яя кости! Это твой дом, а не мой, я ничего не могу сделать. Был бы это мой дом, я бы давно уже защитил Яя!       Лун Сян отдёрнул ногу и, потирая пальцы, ошеломлённо смотрел на Лушэна. Просидев так с полминуты, он, казалось, наконец всё понял, спрыгнул с кровати и выбежал из комнаты. Лушэн бросился за ним, но тут же заметил, что тот босой. Схватив из-под кровати пару матерчатых туфель, он поспешил во двор и увидел, что Лун Сян уже стоит рядом с Яя.       Яя ошарашенно смотрела, как няня Хуан собирает её вещи, на лице её не было ни единого выражения. Лун Сян, не обращая на неё внимания, наклонился, схватил её за штанину и без разговоров дёрнул вверх. Яя, не ожидав этого, откинулась назад и плашмя рухнула на каменные плиты двора, раскинув руки и ноги. Ударившись затылком о твёрдую землю, она тихо всхлипнула от боли. А Лун Сян стащил с неё туфли и носки и, увидев, что все десять пальцев на месте, повернулся к восточному флигелю и заорал на няню Хуан: — Не смей бинтовать Яя ноги!       Няня Хуан удивлённо вышла. — Ох, как же не бинтовать? У какой приличной девушки большие ноги?       Яя от боли обхватила голову руками и не могла подняться. Лун Сян не обращал на неё внимания, продолжая рычать на няню Хуан, как лев: — Кто хочет, пусть себе и бинтует, а Яя не смей трогать!       Он был взбешён, но няня Хуан оставалась спокойна и с улыбкой стояла в дверях, переговариваясь с ним: — Девушку с большими ногами никто замуж не возьмёт.       Лун Сян в ярости махнул рукой. — Я возьму!       При этих словах все наблюдавшие за сценой служанки и старые няньки рассмеялись. Кто-то смеялся от души, а кто-то — нет. Все знали о тайных планах няни Хуан: она десять лет ухаживала за молодым господином, как за зеницей ока, и собиралась опереться на него до конца своих дней. Но одного лишь её молока было недостаточно, чтобы обеспечить себе будущее, поэтому нужно было добавить ещё и Яя. Конечно, она не смела и мечтать, что Яя станет госпожой Лун, но если бы ей удалось, пользуясь близостью, стать его наложницей, это уже было бы большой удачей.       Все вокруг только и делали, что смеялись, и лишь Лушэн подошёл и помог Яя подняться. Яя никогда не плакала, но сейчас в её глазах стояли слёзы. Лушэн потрогал её затылок и нащупал там горячую большую шишку. Няня Хуан всё ещё препиралась с Лун Сяном, подначивая его дать великое обещание жениться на Яя, а Лун Сян, не понимавший шуток, от её слов побагровел до корней волос. А Лушэн, отведя Яя в западный флигель и усадив её, увидел, как Лун Сян в истерике топает ногами по двору и во всё горло кричит няне Хуан: «И с большими ногами красивые!», «Не хочу маленькие, хочу большие!».       Лушэн больше не мог на это смотреть, считая, что взрослые потешаются над Лун Сяном, как над обезьянкой. С мрачным лицом он вернулся во двор и, не говоря ни слова, силой утащил Лун Сяна за собой.       Трое детей собрались в западном флигеле. Лушэн сидел на стуле, зажав между коленями стоявшего перед ним Лун Сяна. Эмоции Лун Сяна всегда были подобны дикой лошади, сорвавшейся с узды, — он терял контроль в одно мгновение. Сейчас он, с горящими глазами, тяжело дышал, его губы были алые, а на белоснежном лбу проступили тонкие, едва заметные синие жилки.       Лушэн обхватил его за талию, не давая снова выбежать и спорить с няней Хуан; Яя, утерев слёзы, тоже тихо встала рядом с ним.       Лушэн молчал, терпеливо ожидая, когда Лун Сян успокоится. Прошло ещё полчаса. Лун Сян уселся к нему на колени, а Яя прислонилась к его плечу. Во дворе постепенно стихли голоса, и в мире снова воцарился покой.       У Яя сильно болела голова, но, если бы она не умерла на месте от удара, никто бы на неё и не взглянул. Она не смела жаловаться Лун Сяну, боясь, что тот, не разобравшись, начнёт тереть ей голову, поэтому жалобно прижалась к Лушэну. Лушэн время от времени легонько гладил её по затылку, его ладонь была нежной, как пёрышко, и не причиняла ей ни боли, ни страха.       Утешая Яя, Лушэн спокойно обратился к Лун Сяну: — А ты всё спишь. Если бы я тебя не разбудил, неизвестно, что бы сейчас было с Яя.       Лун Сян сидел у него на коленях, повернувшись спиной. Услышав его слова, он откинул голову назад, прислонившись к Лушэну, и закачал ногами. — Когда я вернусь домой, — продолжал Лушэн, — ты будешь старшим братом, ты не можешь бросить Яя.       При этих словах и Лун Сян, и Яя одновременно повернули головы. — Домой? — напряжённо посмотрел на него Лун Сян. — У тебя же больше нет дома.       Лушэн похлопал его по макушке, погладив спрятанные в волосах драконьи рога. — Я же не могу прожить у тебя всю жизнь. Рано или поздно мне придётся вернуться в Пекин, верно?       Лун Сян и Яя переглянулись, и тут же Лун Сян, сверкнув глазами и стиснув зубы, со всей силы влепил Лушэну пощёчину. — Нельзя!       Чем дольше Лушэн жил с Лун Сяном, тем больше, подобно Яя, начинал его бояться. Получив пощёчину, Лушэн, не желая ввязываться в очередную драку, решил не обращать внимания. — Правда, сейчас в Пекине есть люди, которые хотят меня убить. Когда всё утихнет, я вернусь. Я должен вернуться, я должен отомстить за отца и сестру. — Он указал рукой на внутреннюю комнату, и его лицо, бывшее до этого приветливым, внезапно стало холодным как лёд. — Отец оставил мне свой пистолет. Когда я вырасту, я застрелю из него Мань Шуцая. Нет, я никого не оставлю в живых, я перестреляю всю его семью!       Услышав это, Лун Сян вдруг спрыгнул с колен Лушэна и большими шагами направился во внутреннюю комнату. Не прошло и минуты, как он выбежал оттуда с кожаным чемоданом Лушэна в руках и громко крикнул: — Не дам тебе пистолет, посмотрим, как ты уйдёшь!       С этими словами он с грохотом бросил чемодан на пол. На чемодане был маленький пружинный замок, который открывался без ключа, одним нажатием. Не успел Лушэн его остановить, как Лун Сян, будто всегда это умел, открыл чемодан. Внутри лежали только пистолет и пачка серебряных долларов. Лун Сян схватил пистолет и замахнулся, чтобы разбить им окно, но Лушэн, опередив его, выхватил оружие из его рук. — Это оставил мне отец! — громко крикнул он Лун Сяну. — Ещё раз тронешь, не обижайся, если я тебя побью!       Быстро положив пистолет на место и захлопнув крышку, он понёс чемодан во внутреннюю комнату. В спину ему пришёлся сильный удар — это Лун Сян, подскочив, ударил его кулаком. Лушэн не обратил внимания и, как ни в чём не бывало, зашёл в комнату и убрал чемодан в шкаф.       Раз Лун Сян запретил ему уходить, Лушэн больше не заговаривал об этом. На словах — молчал, но в душе постоянно об этом думал. Он хотел написать крёстному отцу и спросить о положении дел в Пекине, но боялся, что если его местонахождение раскроется, это навлечёт на крёстного беду.       И он стал тихо и терпеливо ждать, когда Вэнь Жуюй приедет и заберёт его домой.       Он не думал, что ждать придётся пять лет. Шёл уже шестой год, а крёстный отец так и не появился.       Он приехал сюда хрупким, изящным мальчиком, а за пять лет стремительно вырос и превратился в высокого, широкоплечего юношу с длинными ногами. Он изменился, изменилась и тринадцатилетняя Яя: два детских пучка на голове сменились большой косой, а простая цветастая курточка теперь подчёркивала её тонкую талию.       И Лун Сян… По сравнению с детством, шестнадцатилетний Лун Сян стал ещё красивее.       Его лицо по-прежнему было белым, как молоко, губы — алыми, как вишни, длинные чёрные брови косо взлетали к вискам, а в тёмных, блестящих глазах всегда плясали искорки. Он был очень здоров и обладал невероятной жизненной силой. Военный губернатор Лун, видимо, решил, что такой крепкий сын уже не будет так легко унесён небесными богами, и начал изредка разрешать ему выходить на прогулку под охраной — изредка, нечасто.       Однако Лун Сяну не нравилось гулять по магазинам или ходить в театр, ему больше по душе были военные манёвры, верховая езда и стрельба. Он говорил Лушэну: — Не уходи. Я в будущем завоюю Поднебесную и стану императором. Когда я стану императором, я велю казнить весь род Мань и отомщу за тебя.       Лушэн, слушая это, молчал. Лун Сян был наивен, но он — нет. Он никогда не слышал, чтобы тот, у кого на голове рога, обязательно становился императором. К тому же, хотя два рога Лун Сяна и выросли вместе с его головой, они лишь превратились из маленьких арахисовых орешков в большие, и, вопреки их прежним опасениям, не стали похожи на оленьи, мешающие носить шляпу. А если не считать этих двух рогов, то и сам Лун Сян явно не походил на императора — в нём не было ни царского величия, ни заносчивости избалованного наследника. Он был просто красив, до невозможности красив. Кроме красоты, в нём не было ничего.       Требования Лушэна к этому красавцу всегда были невысоки: лишь бы он без причины не злился, а разозлившись, не гонялся за ним и Яя с кулаками — и на том спасибо. Что касается других его невыносимых привычек, Лушэн заставлял себя их терпеть. А когда терпения совсем не оставалось, он шёл посмотреть на военного губернатора Луна. Хорошее и плохое в людях часто познаётся в сравнении. Полюбовавшись на необыкновенный облик губернатора, Лушэн потом несколько дней подряд видел в Лун Сяне ангела.       В тот день после обеда было пасмурно, но без намёка на дождь — приятный, облачный день. Лушэн в одиночестве стоял у письменного стола под окном в западном флигеле и рассеянно листал журнал. По мере того как трое детей росли, расположение жильцов во дворе несколько изменилось. Во-первых, Лушэн рос и первым превратился в юношу, поэтому няня Чэнь переехала в небольшой отдельный дворик неподалёку, оставив ему весь флигель для единоличного проживания.       Во-вторых, няня Хуан отправила и Яя в тот же двор к няне Чэнь, и не по какой-либо другой причине, а чтобы уберечь её от молодого господина. Лун Сян, отметив тринадцатилетие, начал проявлять к Яя новый интерес: он не только то и дело хватал её за лицо, чтобы поцеловать, но и несколько раз ночью пробирался в западный флигель и забирался к ней под одеяло. Яя с самого начала воспитывалась няней Хуан для молодого господина, но у няни Хуан были свои планы, и она не могла позволить, чтобы Яя досталась Лун Сяну вот так, без всяких формальностей. Даже для того, чтобы взять наложницу, существовали свои ритуалы, к тому же Яя была ещё слишком мала. Даже если и отдавать её Лун Сяну, нужно было подождать ещё два-три года.       Из этих соображений няня Хуан велела Яя ночевать в отдельном дворике, а днём разрешала возвращаться в западный флигель, где ей по-прежнему позволялось есть и играть. Сейчас Лун Сян куда-то убежал, а няня Хуан спала после обеда во внутренней комнате, так что Яя совершенно свободно выскользнула на улицу и, легко ступая, подбежала к окну западного флигеля. Тихонько постучав пальцем по стеклу, она достала из кармана платок, развернула его и встряхнула перед Лушэном.       Лушэн поднял голову на звук и увидел Яя, а потом и её платок. Яя не была особенно умной или сообразительной девочкой, но была спокойной и очень усидчивой. Она выучила у Лушэна много иероглифов и каждый день прилежно их писала, выводя каждый знак ровно и красиво.                   Повзрослев, она, как и другие девочки, начала серьёзно учиться шитью. В доме Лунов были специальные швеи, поэтому у Яя было много свободного времени, и она с утра до вечера сидела с пяльцами в руках. В этом году, решив, что её мастерство выросло, она пообещала Лушэну вышить для него красивый платок. Однако её прекрасные замыслы столкнулись с жестокой реальностью: стоило ей закончить один платок, как его тут же забирал Лун Сян. Она не смела отказать, а Лун Сян использовал её шёлковые платки с вышитыми драконами и фениксами как обычные тряпки, нисколько их не жалея — то вытирал пот, то сморкался. Сегодня он получал новый платок, а завтра от него уже не оставалось и следа.       Что касается Лун Сяна, то Яя давно забыла, что такое «иметь своё мнение» — если он требовал, она должна была послушно отдать, а сама тайком, не покладая рук, вышивала «самый лучший». И вот сейчас, когда во дворе никого не было, она хвасталась своим сокровищем через окно, и в сердце её сияли не страх и не тревога, а лишь радость и гордость.       Увидев на платке живых, как настоящие, карпов, играющих в лотосах, Лушэн просиял, и на его лице появилась улыбка. Распахнув окно, он показал Яя большой палец. — Красота!       Яя тоже улыбнулась. Она повзрослела, но внешне почти не изменилась: всё то же румяное, как яблочко, лицо, всё те же блестящие чёрные глаза. Когда она улыбалась, то показывала ровные белые зубки — совсем не как подобает благовоспитанной леди, которая улыбается, не обнажая зубов. Она протянула платок вперёд и уже собиралась что-то сказать, как вдруг от ворот во двор ворвался человек — это был Лун Сян.       Шестнадцатилетний Лун Сян был одет в бриджи и рубашку, волосы его были коротко острижены, а лицо, белое с нежным румянцем, походило на лепесток лотоса. Сделав несколько больших шагов, он подбежал к Яя сзади, обхватил её за шею и громко закричал: — Я звал тебя гулять, а ты сказала, что будешь спать! Стоило мне уйти, как ты тут же проснулась!       Горячее дыхание коснулось щеки Яя. Она вся сжалась и откинула голову, почему-то уверенная, что в следующую секунду Лун Сян её укусит. Лушэн, видевший всё из комнаты, быстро выскочил на улицу, подошёл к Лун Сяну сзади и схватил его под мышки. — Яя тебе не солдат в казарме, чтобы ты ей устанавливал, когда спать, а когда вставать! Скажи-ка мне, где ты был? На улицу ходил или в казармы?       Лун Сян боялся щекотки. Неожиданно атакованный, он тут же оглушительно расхохотался. Его руки разжались, и ему уже было не до Яя — он извивался в руках Лушэна, пытаясь вырваться. Яя, которую Лушэн спасал бесчисленное количество раз за эти годы, не дожидаясь приказа, тут же юркнула в восточный флигель. А Лушэн всё не отпускал Лун Сяна и, будто играя, допытывался у него: «Ну так где же ты был?».       Как он и ожидал, Лун Сян, смеясь, задыхаясь и что-то бормоча, совсем забыл про Яя.       Узнав, что Лун Сян вернулся, чтобы позвать его и Яя покататься на лошадях, Лушэн схватил его за руку и без дальнейших разговоров повёл со двора. — Пошли! Знал бы я, что сегодня можно покататься, пошёл бы с тобой сразу. Пойдём вдвоём, не будем брать Яя. Она боится лошадей, с ней толком не поскачешь.       Лун Сян сделал несколько шагов за Лушэном, но потом вдруг что-то вспомнил. Помахав узелком из платка, он хотел было вернуться. — Ваньдоухуан, я принёс для Яя.       Лушэн схватил его. — Уже вышли, зачем возвращаться? Яя не умрёт с голоду, оставь это мне.       Лун Сян, услышав это, счёл довод весьма убедительным — Лушэн умел говорить так, что всё казалось ему убедительным. Он и вправду собирался отдать эти несколько пирожных Яя, но, поразмыслив, решил, что отдать их Лушэну — тоже неплохо.       Дружески обнявшись, они прошли уже довольно далеко. Лун Сян собирался на одном дыхании дойти до самых ворот, но, проходя мимо отцовского двора, он вдруг заметил в главном зале несколько фигур. По одежде было видно, что это офицеры. Он невольно замедлил шаг и с большим любопытством заглянул внутрь. Двери и окна дома были распахнуты, и до них отчётливо доносились голоса. Прислушавшись немного, Лун Сян передумал идти дальше и, потянув Лушэна за собой, уселся на скамеечку во дворе.       Лушэн не торопил его, зная эту его странность. Лун Сян, казалось, не интересовался ни науками, ни искусствами, но обожал слушать разговоры о военных делах: кто с кем воюет, кто с кем заключил союз, через какой порт можно ввезти оружие, по какой дороге можно провозить контрабандный опиум в обмен на жалованье для солдат, каковы отношения такого-то генерала с японцами, а такого-то маршала — с европейцами… Он мог слушать это бесконечно, словно исторический роман. Слушая, он развязал узелок из платка, достал одно пирожное и рассеянно отправил его в рот.       Съев несколько штук, он вдруг вспомнил о существовании Лушэна, и тогда пирожное, которое он уже наполовину съел, он вынул изо рта и сунул в рот Лушэну.       За эти пять-шесть лет Лушэн бесчисленное количество раз ругал его за эту привычку выражать свою привязанность, но без всякого толку. В этом-то и проявлялась сверхъестественная особенность Лун Сяна: почти все наставления Лушэна были для него пустым звуком. Губернатор Лун, робевший при виде сына так, что у него, казалось, сводило икры, конечно, тоже не мог служить ему примером. Няня Хуан, правда, жужжала с утра до ночи, безмерно любя Лун Сяна, но её забота не сделала его похожим на девочку. В общем, мысли и характер Лун Сяна казались дарованными свыше; как бы другие ни пытались его ваять, он ни на кого не обращал внимания и формировался сам по себе.       Он обожал сладкое и каждый день поглощал огромное количество пирожных. И когда ему что-то особенно нравилось, он обязательно вынимал это изо рта, чтобы угостить Лушэна и Яя. Лушэн уже смирился и боялся его, поэтому молча прожевал пирожное. Сначала он терпеливо слушал вместе с Лун Сяном, но постепенно в его голове зародилась мысль: а не поговорить ли ему с губернатором Луном?       Ничего особенного, он просто хотел спросить, как там дела у крёстного отца. Вэнь Жуюй исправно присылал по одному письму в год, но в них не было ничего конкретного, одна пустая болтовня, и он так и не звал Лушэна обратно в Пекин. В первые годы Лушэн был мал и не задумывался об этом, но теперь, став юношей, он много размышлял, и в его голову лезли разные догадки. К тому же, он не был Лунам ни родственником, ни другом, что же он всё время делает в их доме?       Разговор в доме подходил к концу, и из него один за другим начали выходить люди. Лушэн и Лун Сян подняли головы и увидели, что это действительно были офицеры, причём высокопоставленные. На Лушэна они не обращали никакого внимания, но все кивали Лун Сяну в знак приветствия. Один из них, выделявшийся и животом, и статью, остановился перед Лун Сяном и добродушно спросил: — Мой молодой господин, что ж вы в последние дни не заходите в казармы поиграть? Я для вас там хороший пистолет приберёг.       Лун Сян поднял голову и прямо спросил: — Дядя Сюй, вы сейчас куда?       Дядя Сюй, который по должности был начальником штаба, похлопал себя по большому животу и улыбнулся: — Сегодня генерал Сяо тоже едет в казармы, я пойду вперёд, подготовлю всё к его приезду.       Лун Сян кивнул, а Лушэн, видя, что начальник штаба Сюй уходит вместе с остальными, потянул Лун Сяна за руку и торопливо прошептал: — Эй, я хочу спросить дядю Луна о паре вещей.       Лун Сян повернулся и самоуверенно ответил: — Так спроси!       И, не дожидаясь ответа Лушэна, он вдруг всё понял, выпрямился и встал. — Пошли, я пойду с тобой.       Губернатор Лун, как и шесть лет назад, всё так же жил в своей просторной, тёмной, как склеп, комнате. Войти в эту комнату в одиночку Лушэн бы по-настоящему испугался. И дело было не в том, что губернатор мог его съесть — губернатор, развив в себе стиль жизни декадента, последние два года сидел то на морфии, то на «белом порошке», и весь иссох, превратившись в трухлявую деревяшку, у него даже выпало несколько зубов. С такими зубами он не то что человека, он и тофу с трудом бы прожевал. Лушэн боялся, потому что комната губернатора слишком походила на логово оборотня; а ещё потому, что губернатор был родным отцом Лун Сяна, и при виде этого отца его охватывал смутный ужас от мысли, что Лун Сян, когда вырастет, станет таким же, как он.       Лун Сян, очевидно, не испытывал к своему отцу никаких чувств. Теперь, когда он стал старше и умнее, а его кругозор — шире, он всё больше и больше стыдился своего отца. Потянув Лушэна за собой, он переступил порог и, войдя, принюхался, но ничего не сказал. Лушэн тоже незаметно втянул носом воздух и обнаружил, что в комнате стояла сложная смесь из едкого запаха дыма, алкоголя и пудры, в которой угадывался ещё и слабый, но отчётливый запах мочи. А губернатор Лун — по второму имени Сяочэнь, прозванный генералом Сяо, — полулежал-полусидел на огромной кровати-помосте в центре комнаты. Две толстые старые служанки, кряхтя, натягивали на него военную форму; за кроватью стояла женщина неопределённого возраста с густым слоем косметики на лице и маленьким гребешком причёсывала его; а сбоку от кровати, опустившись на одно колено, стоял худой, длинный слуга и, согнувшись и прищурившись, делал ему укол. Лушэн знал, что в шприце не было ничего хорошего, и предостерегающе посмотрел на Лун Сяна.       Лун Сян повернулся к нему и, встретившись с ним взглядом, лишь беззаботно скорчил рожу.       Губернатор Лун, полуприкрыв глаза, увидел, что вошли его сын и Лушэн. Чтобы проявить вежливость, он собрался с силами и издал стон, который должен был означать приветствие. Сын не обратил на него внимания. Лишь Лушэн, как и при всех предыдущих встречах, поклонился ему и почтительно спросил: — Дядя Лун, вы в последнее время хорошо себя чувствуете?       Губернатор снова застонал, что, видимо, означало: «Очень хорошо».       Лушэн с трудом выпрямился. На улице была такая хорошая погода, а в этой комнате царил пронизывающий, мрачный холод, словно губернатор обладал какой-то сверхъестественной силой и мог сам создавать вокруг себя атмосферу унылого ветра и горького дождя. — Дядя Лун, вы знаете, как дела у моего крёстного отца в Пекине? — он не хотел смотреть в пепельно-серое, исхудавшее лицо губернатора и спросил, опустив голову, не громко и не тихо. — Он давно не пишет, я немного беспокоюсь.       Губернатор закрыл глаза и долго молчал, лишь тяжело, со свистом дыша. Худой слуга, сделавший ему укол, уже удалился со своими принадлежностями, старые служанки, общими усилиями, натянули на него военную форму, женщина за кроватью бесшумно ушла, а его всклокоченные волосы теперь были приведены в порядок и, поскольку их давно не мыли, блестели от естественного жира, что избавляло от необходимости использовать бриолин.       Продолжая тяжело дышать, губернатор нащупал среди одеял на кровати маленькую бутылочку с алкоголем, отвинтил крышку и начал пить, делая глоток за глотком. Так прошло минут двадцать. Лушэн уже начал теряться в догадках, когда тот наконец открыл глаза, сполз с кровати и встал на ноги.       Губернатор был худ как щепка. Уперев руки в бока и расставив ноги, он медленно повертел шеей, а затем зашагал к Лушэну, на ходу отвечая: — Этот Вэнь… кто его знает, какого чёрта он там сейчас творит! Я ему сказал, если тебе некуда будет податься, приезжай ко мне. У меня тут, знаешь ли, не глухая дыра, так ведь? А он не едет, он, видите ли, брезгует моим местом! Лушэн, я тебе так скажу: при одном государе — одни сановники. Его государем был твой отец. А раз твой отец отбросил коньки и отправился на тот свет, ему теперь туго приходится, ему больше не у кого быть сановником. Он ещё и меня не слушается, чёрт побери! Если бы не твой отец, мне было бы плевать, жив он или мёртв! А что до тебя, Лушэн, ты просто живи здесь спокойно. Вы же с братцем хорошо ладите, да? Хорошо — и ладно. Когда подрастёшь ещё немного, я позабочусь о твоём будущем, договорились?       Казалось, обычно губернатору не хватало сил даже на то, чтобы дышать, но сейчас, словно одержимый, он вдруг обрёл дар красноречия.       Говорил он очень быстро, и не успел он дойти до Лушэна, как уже закончил свою тираду. Закончив, он по обыкновению кивнул, соглашаясь сам с собой. — Да, очень хорошо.       Эта странная перемена в губернаторе нисколько не удивила Лушэна.       Когда нужно было решить какое-то важное дело, губернатор прибегал к сильной стимуляции алкоголем и наркотиками. Этого заряда ему хватало, чтобы несколько часов выглядеть бодрым и полным сил. В такие моменты он словно превращался в другого человека: мог не только ясно и складно говорить, но и грязно ругаться, и даже с пистолетом в руках бегать по полю боя. Если бы не эта его способность, он не смог бы удержать под своим контролем эту землю и так долго быть здесь местным царьком.       Произнеся свою громкую речь, губернатор вежливо улыбнулся сыну, а затем, не останавливаясь, вышел из комнаты и, не оборачиваясь, исчез.       А Лушэн, выйдя вслед за Лун Сяном во двор, почувствовал горькое разочарование. — У крёстного, видимо, дела в Пекине идут неважно, — тихо сказал он Лун Сяну. — Ты видел газеты из Северного Китая? Там на всех страницах только Мань Шуцай.       Лун Сян захлопал ресницами, его чёрные ресницы взлетели вверх и вниз. — Когда мне газеты читать?       Лушэн вздохнул и, отвернувшись, посмотрел на далёкое небо. — Так хочется съездить к нему, проведать. Он всегда был ко мне добр.       Услышав это, Лун Сян перестал моргать. — Ты хочешь в Пекин? Это будет непросто. Я не хочу так далеко ехать.       Вот когда я в будущем стану президентом в Пекине, тогда и вернёшься.       Лушэн не знал, смеяться ему или плакать. — При чём тут ты! Я хочу вернуться один!       Лун Сян тут же изменился в лице. — Один? А нас с Яя бросишь? — он сверкнул чёрными глазами, поджал алые губы, и его лицо исказила злобная гримаса. — Я тебе ноги переломаю!       Лушэн не хотел с ним связываться, но, услышав эти слова, всё равно почувствовал укол раздражения. Он хлопнул себя по бедру и вызывающе посмотрел на него в ответ: — Ломай! Давай, ломай!       Затем он снова твёрдо встал на ноги, засунул руки в карманы, запрокинул голову к небу и снова вздохнул.       Он хотел вернуться в Пекин не потому, что скучал по дому. Дома не было родных, а значит, и дома больше не было. Просто он постепенно терял душевное равновесие. Он стал старше, выше, и продолжать без дела слоняться по дому Лунов, живя на всём готовом, было совестно. Пусть семья Лун и не упрекала его, он сам чувствовал себя не в своей тарелке.       В его мыслях жила картина идеальной жизни: он отомстил, уничтожив весь род Мань Шуцая, в его душе воцарился покой, не осталось ни боли, ни гнева; у него есть большой дом — или не обязательно большой, просто чистый, где хватит места ему, Лун Сяну и Яя.       Он не мог бросить Лун Сяна. Боялся не чего-то другого, а того, что тот, оставшись один, опустится и в конце концов превратится в губернатора Луна. Лун Сяна нельзя было бросать, и Яя — тем более. Яя ещё не была взрослой, но Лушэн подозревал, что Лун Сян своими выходками доведёт её до душевной болезни.       Лушэн долго смотрел в небо, размышляя, и в итоге завёл себя в тупик. Желание кататься на лошадях пропало без следа. Он решил вернуться в свой западный флигель, полистать книги и газеты, чтобы скоротать время и спокойно подумать о своих делах.       Раз он не поехал, то и Лун Сян не поехал. Они пошли обратно, один за другим. На полпути Лун Сян вдруг громко вскрикнул и одним прыжком запрыгнул Лушэну на спину. Это был его старый трюк. Лушэн нисколько не удивился и привычно подхватил его под ноги. Лун Сян громко расхохотался и, обхватив его за шею, закричал: «Но, поехали!». Лушэн не обращал на него внимания и молча понёс его обратно в их двор.