Глава 17. Клятва
28 августа 2025 г., 15:13
Лушэн хотел как следует рассмотреть Мань Шуцая, но, как ни старался, ему это не удавалось. Мань Шуцай был высоким, с громким голосом. Он шёл и смеялся, говорил очень дружелюбно. Если бы кто-то не знал о его деяниях, то с первого взгляда мог бы принять его за простоватого, но доброго дядюшку. К Лун Сяну он относился как к младшему брату, вызывающему симпатию, а к Яя — как к хрупкой младшей сестрёнке. В его манерах и речи проскальзывало нечто, что можно было бы назвать джентльменским обхождением.
Покинув вокзал в автомобиле семьи Мань, Лушэн оказался один на заднем сиденье, зажатый между двумя генерал-майорами. Внезапно его охватила паника. Он подумал, что, хотя Лун Сян и привёз с собой целый поезд охраны, они всё же находились на территории Мань Шуцая. Лун Сян и Яя ехали в машине самого Мань Шуцая. Стоит тому лишь захотеть, и Лун Сян будет мёртв. Лун Сян не был дураком, да и начальник штаба Сюй был человеком опытным и расчётливым. Почему же на этот раз они оба проявили такую смелость и вот так просто приехали в Пекин?
От этих мыслей Лушэн не мог усидеть на месте. Он заподозрил, что у начальника штаба Сюя были свои, тёмные замыслы. В его глазах Лун Сян был почти ни на что не годен, и если кто-то, кроме него самого и Яя, проявлял к нему доброту, то это, скорее всего, было неспроста. Сейчас начальник штаба Сюй остался с армией, а безрассудно смелого Лун Сяна отправил в Пекин на встречу с Мань Шуцаем. Если Лун Сян здесь погибнет, не станет ли начальник штаба Сюй единоличным правителем в армии?
Холодный пот мгновенно выступил у него на спине. Но поскольку у него не было никаких доказательств, он, сцепив зубы, заставил себя не выпрыгивать из машины. Мокрая рубашка липла к спине всю дорогу, и только когда кортеж остановился у ворот одного из особняков и двери машин начали хлопать, он смог вздохнуть с облегчением. Выйдя из автомобиля, он растопырил пальцы, ловя ночной ветер. На самом деле, не ветер был холодным, а его ладони были мокрыми от пота, и от соприкосновения с ветром его пробрала дрожь.
Особняк был специально подготовлен Мань Шуцаем для проживания Лун Сяна. Хорошо обученная прислуга прибыла за день до этого и уже успела обжить огромное поместье, наполнив его теплом и уютом. Мань Шуцай стоял у машины и, дружелюбно держа Лун Сяна за руку, смеялся и разговаривал, искоса поглядывая на его голову. Он тоже слышал, что этот юный нувориш имел необычную особенность, но пока не мог разглядеть, в чём она заключалась.
Особняк был безупречен: камни, вода, цветы и деревья. Все устали после долгой дороги и разошлись по своим комнатам отдыхать. Лушэн тоже лёг в гостевой комнате на первом этаже. Заложив руки за голову, он смотрел в потолок, его мысли были в полном беспорядке. Вдруг сверху раздался глухой удар, а затем крик Лун Сяна.
Лушэн тут же сел.
Однако, подождав немного, он понял, что наверху снова воцарилась тишина. Он не знал, досталось ли Яя на этот раз. Даже если и досталось, она бы всё стерпела. Снова откинувшись на подушки, Лушэн подумал: «Целая жизнь. Вот такая у Яя целая жизнь».
Прошла ночь. Лушэн рано умылся и вышел на улицу. Как он и ожидал, на площадке перед домом он увидел Яя. Лушэн поздоровался с ней и, подойдя ближе, сказал:
— Здешняя прислуга начинает работать только в девять-десять, а хозяева завтракают в одиннадцать-двенадцать. Зачем ты так рано встала?
Яя подняла руку, чтобы заправить за ухо выбившиеся пряди у виска, но на полпути передумала и, наоборот, пальцами вытащила их обратно. Лушэн отчётливо увидел на её виске царапину и почувствовал укол в сердце. — Что с ним вчера опять было?
Яя сначала покачала головой, а потом смущённо и виновато улыбнулась. — Я вчера не то сказала. — С этими словами она опустила голову, её улыбка стала ещё более виноватой. — Какая же я глупая. Когда этот Мань со мной разговаривал, я растерялась и назвала его дядей. Я и сама не помнила, как его назвала, только по дороге сюда вспомнила и наверху ему сказала… — она слегка подняла глаза на второй этаж. — Сказала, что этот Мань на первый взгляд кажется дружелюбным, я его даже дядей назвала, но если присмотреться, у него в глазах воровской блеск, он нехороший человек. Он как услышал, так и разозлился. Сказал, что я его опозорила, сама себя на поколение ниже поставила.
Тут она снова вяло и натянуто улыбнулась. — В этот раз он не виноват, это я. Он и ночью-то не сильно буянил, до сих пор спит.
Лушэн вздохнул. — Яя, прости меня. Тебе тяжело с ним живётся.
До этого Яя глуповато улыбалась, но, услышав эти слова, улыбка застыла на её лице. На мгновение она замолчала, словно задумавшись, а затем улыбка медленно исчезла. Она тихо ответила:
— Моя тётя говорит, что в каждой семье свои проблемы, за закрытыми дверями у всех всё примерно одинаково. У мужчин у всех характер вспыльчивый, главное, чтобы в душе он к тебе хорошо относился. Он… он в душе ко мне действительно хорошо относится.
Лушэн заложил руки за спину и вдруг словно постарел на много лет, даже спина согнулась. — Да, смотреть в нём можно только на душу. На остальное смотреть невозможно.
Не успел он договорить, как сверху раздался громкий голос Лун Сяна:
— Эй! О чём вы там шепчетесь?
Лушэн обернулся на голос и, подняв голову, краем глаза заметил, как вздрогнула Яя. Глядя на высунувшуюся из окна второго этажа голову Лун Сяна, он громко ответил:
— Мы тебя хвалим! Говорим, что у тебя душа добрая, ты наше сокровище!
Услышав это, на белом лице растрёпанного Лун Сяна появилась улыбка. — Чушь! Не верю!
В течение следующего полудня Лун Сян носился по дому, как привидение, всё осматривая, и даже не ел. Вечером приехал Мань Шуцай, чтобы забрать главнокомандующего Луна к себе на праздник. Только тогда Лушэну удалось, словно мяснику, поймать Лун Сяна в саду. Яя уже приготовила новую военную форму. Как только Лушэн привёл Лун Сяна в комнату, она тут же его одела и привела в порядок. Так что Мань Шуцаю не пришлось долго ждать, и перед ним предстал вполне приличный на вид Лун Сян.
На приёме, кроме самого командующего, по тогдашним правилам, должна была присутствовать и его молодая, красивая жена, чтобы пообщаться с дамами и завоевать их расположение. Поэтому Яя, напудрившись и переодевшись, тоже поехала с Лун Сяном. Лушэн мог ехать, а мог и не ехать. Лун Сян велел ему следовать за ними, и он сел в машину позади. Ему было любопытно посмотреть на семью Мань. Он думал, что если бы его собственную семью не уничтожили, то сейчас они были бы как вторые Мани. А господа и госпожи Мань — это были бы счастливые он и Сюлин.
Он не мог представить, какой была бы эта «более счастливая» жизнь, поэтому мог лишь посмотреть на неё со стороны. Хотя и смотреть было бессмысленно, ведь семьи Бай уже много лет как не было, а Сюлин давно превратилась в прах.
В особняке Мань Шуцая не было ничего особенного, по крайней мере, в глазах Лушэна. С наступлением сумерек на деревьях и кустах вдоль дорожек зажглись яркие электрические лампочки, превратив огромное генеральское поместье в подобие хрустального дворца. И хотя Лун Сян был всего лишь новоиспечённым вельможей, возможно, из-за его особого статуса, приём в его честь Мань Шуцай устроил с размахом, подобным государственному торжеству. Пришли все знатные и влиятельные люди столицы. Когда Мань Шуцай ввёл Лун Сяна в главный зал, гости встретили его аплодисментами. Лушэн, идя за спиной Лун Сяна, был удивлён и в то же время обеспокоен, боясь, что тот от волнения снова выкинет какой-нибудь номер.
Однако Лун Сян решительно не собирался следовать его сценарию. Выпрямившись, он стоял рядом с Мань Шуцаем, с улыбкой махал рукой вперёд и слегка кланялся по сторонам. Поправив фуражку, он, выпрямляясь, слегка повернул голову и подмигнул Лушэну.
Лушэн поймал эту мимолётную гримасу и почувствовал облегчение. Лун Сян был явно в здравом уме, настолько, что мог естественно притворяться, осознавая это и даже гордясь своим безупречным исполнением, не удержавшись, чтобы не похвастаться перед Лушэном.
В этот момент Мань Шуцай повёл Лун Сяна вглубь зала. Пройдя несколько шагов, Лун Сян вдруг обернулся к Яя и сказал:
— Дурочка, иди за мной, не потеряйся.
Яя, покраснев, пробормотала «угу» и не смела поднять глаз. В зале были и мужчины, и женщины, и все женщины были молодыми и красивыми, с обнажёнными руками и ногами. Яя считала, что она очень постаралась, наряжаясь, но, оказавшись здесь, она и без чужой критики почувствовала свою провинциальность. Её платье с широкими оборками, пучок на затылке, золотой браслет на запястье — всё это казалось вещами, которые носили бабушки этих модных дам. К счастью, в своё время ей не бинтовали ноги, иначе она бы и вовсе не смогла показаться на людях.
Не одна дама с интересом разглядывала юную госпожу Лун, а брошенное Лун Сяном «дурочка» заставило не одну из них прикрыть рот веером и хихикнуть. Яя, которая не плакала даже от побоев, сейчас, растерянно следуя за Лун Сяном, была готова расплакаться от смущения. Она никогда не видела столько людей, ей было страшно, а на мужа нельзя было положиться. Она инстинктивно попятилась в сторону, чуть было снова не прижавшись к Лушэну.
К счастью, в этот момент Лун Сян и Мань Шуцай сели на большой диван.
Лун Сян совершенно не обращал внимания на состояние Яя, продолжая смеяться и болтать с Мань Шуцаем. Вдруг его взгляд переместился с лица Мань Шуцая на большое блюдо с фруктами на кофейном столике. Взяв с блюда большой банан, он перестал обращать внимание на Мань Шуцая и с недоумением повернулся к Лушэну.
Их разделяла только Яя. Она не сидела, и он тоже стоял. Встретившись взглядом с Лун Сяном, он почувствовал недоброе, но всё же жестом и беззвучно одними губами подсказал ему: «Сначала почисти».
Лун Сян действительно схватил банан за хвостик и в несколько движений снял кожуру. Осторожно откусив кусочек, он тут же притянул Яя к себе, усадил рядом и сунул ей в рот большую часть банана. Яя вздрогнула, из её горла вырвался сдавленный звук, и её чуть не стошнило. Окружающие тут же захихикали, но Лун Сяну было всё равно. Он сказал Яя:
— Это вкусно, мы такого раньше не ели.
Яя вынула изо рта половину банана. Её лицо было готово вспыхнуть. Она опустила голову и молчала. Лушэн обошёл диван, подошёл к Лун Сяну сзади и, наклонившись к его уху, тихо прошипел:
— Захочешь поесть — поешь дома, а сейчас нельзя!
Лун Сян хихикнул, повернулся и смачно лизнул его в щеку.
В следующую секунду лицо Лушэна, как и у Яя, стало пунцовым. Смешки прекратились, на мгновение все остолбенели. Первым рассмеялся Мань Шуцай. Смеясь, он несколько раз хлопнул Лун Сяна по плечу. — Младший братец, а, младший братеце! Я ещё вчера, когда ты с поезда сошёл, понял, что ты — тот ещё проказник! Сегодня опять шалишь, сначала жену донимал, а теперь вот этого… — он кивнул в сторону Лушэна. — Молодой человек, а вы ему кто?
Лушэн, внезапно встретившись взглядом с Мань Шуцаем, замер и не смог вымолвить ни слова. За него ответил Лун Сян: — Он… он мой двоюродный брат.
Мань Шуцай понимающе кивнул. — Неудивительно, значит, родственники. Эй, кто-нибудь! — он неопределённо махнул рукой и, словно из ниоткуда, из толпы появился слуга. Приказав слуге принести полотенце, он продолжал громко смеяться и разговаривать с Лун Сяном, как самый добрый и весёлый дядюшка, называя его «младшим братцем» и с притворным укором говоря, что тот несерьёзен и слишком шаловлив, словно это был его собственный сын, которого он, несмотря на строгость, безмерно любил.
Под всеобщий смех и веселье Лушэн взял у слуги полотенце. Молча развернув его, он, вытирая лицо, поднял голову.
И тут его движения замерли.
Сквозь толпу нарядных гостей он увидел знакомое лицо. Если он не ошибся, это была Айлинь.
Айлинь, как обычно, была в европейском платье. Поскольку все гости были одеты роскошно, она на этот раз не так сильно выделялась. Стоя в группе девушек, она ошеломлённо смотрела на Лушэна, словно не понимая или не узнавая его. Её большие серые глаза, светлые, с прозрачными зрачками, были пусты.
Они смотрели друг на друга секунд десять, и наконец Лушэн первым кивнул ей. Он должен был бы ещё и улыбнуться, но после того, как Лун Сян его лизнул, он оказался в центре неловкого внимания и сейчас, смущённый и подавленный, не мог выдавить из себя улыбку.
Его движение словно вывело Айлинь из оцепенения. В её серых глазах что-то вспыхнуло, они наполнились содержанием. Это было сложное чувство: удивление, обида и, кажется, даже немного презрения. Не успел Лушэн разгадать его, как она с вызовом отвернулась и протиснулась сквозь толпу подруг.
Лушэн не видел её и не думал о ней, но теперь, случайно встретившись и столкнувшись с такой странной реакцией, он почувствовал беспокойство и захотел подойти и поговорить с ней. Но Лун Сян и Яя были здесь, и он не смел уйти, боясь, что в его отсутствие неуправляемый Лун Сян выкинет что-нибудь ещё более непредсказуемое.
С тревогой в сердце он дождался начала приёма. Увидев, что Лун Сян стоит у стола и ест, а Яя тихо стоит рядом, и в ближайшие полчаса ничего не должно случиться, он вышел из зала, чтобы попытаться найти Айлинь. Найдёт — хорошо, не найдёт — тоже не страшно.
Едва выйдя из дома, он увидел её на лужайке перед зданием. Над лужайкой были развешаны гирлянды разноцветных лампочек, но Айлинь стояла одна в тени. Осенняя ночь была прохладной, и она, обхватив себя руками за плечи, явно мёрзла. Словно по наитию, как только Лушэн сделал первый шаг в её сторону, она молча повернула голову и сказала: — Хэллоу.
Лушэн подошёл к ней и с натянутой улыбкой сказал: — Не ожидал встретить тебя здесь. Мы давно не виделись, ты всё ещё учишься в той гимназии?
Айлинь пожала плечами. Она, казалось, сильно замёрзла, черты её лица даже немного заострились. — Я тоже удивлена, не ожидала снова увидеть тебя у себя дома. Я думала, ты пропал.
Сказав это, она подождала немного, но, не дождавшись ответа, подняла на него глаза. — Что? Почему ты так на меня смотришь?
Лушэн тихо спросил:
— Твоя фамилия Мань?
Айлинь вытянула свою длинную, тонкую шею и гордо вздёрнула подбородок. — Да, я — пятая госпожа Мань. Непохоже?
Сказав это, она заметила, как и без того слабый огонёк в глазах Лушэна окончательно погас. — Нет, я просто не ожидал, очень удивлён.
Услышав его холодный ответ, Айлинь вдруг разозлилась. — Значит, ты — подчинённый главнокомандующего Луна. Но, честно говоря, я так и не поняла, чем ты занимаешься. Неужели твоя работа — быть двоюродным братом этого главнокомандующего?
Лушэн слабо, но спокойно ответил:
— Можно и так сказать.
Айлинь холодно усмехнулась. — О, полагаю, такая работа требует большого самообладания и чистого лица.
Лушэн опустил голову и усмехнулся. — Смеёшься надо мной. — Затем он поднял голову и, глядя на Айлинь, тихо добавил:
— Здесь холодно, не стой долго.
Сказав это, он повернулся и пошёл к дому. Айлинь смотрела ему вслед, полная обиды и презрения. Но то, что он ушёл вот так просто, не дав ей высказать всё, что она думает, вызвало в ней жгучее разочарование. Ей хотелось догнать его и остановить.
Она смотрела, как он медленно уходит. Его спина была высокой и мужественной, но в ней сквозила какая-то усталость. И эта усталость вызывала сочувствие. Даже после того, как Лун Сян публично его лизнул, он выглядел как павший герой.
Айлинь считала, что такой человек, как Бай Лушэн, ни в чём не похожий на шута или подхалима, заслуживает уважения, где бы он ни был. Поэтому то, что сделал Лун Сян, было не шуткой, а оскорблением.
Внезапно ей в голову пришла мысль: «А что, если после этого он снова исчезнет?»
Эта мысль встревожила её. Ей очень хотелось догнать Лушэна и спросить его, но в течение всего вечера он не отходил от Лун Сяна, а она испытывала к Лун Сяну инстинктивную неприязнь и просто не могла подойти к нему, чтобы поговорить с Лушэном.
Айлинь всегда считала, что во внешности Лун Сяна есть что-то демоническое. Красивые мужчины не бывают такими. Он был похож скорее на лиса-оборотня или призрака.
Приём плавно перешёл в бал и закончился только после полуночи. Лун Сян выпил несметное количество алкоголя, но не опьянел и даже не устроил пьяного дебоша. Яя, словно осуждённая на пытку, в растерянности и смятении дождалась конца вечера. Когда она вышла и села в машину, ей от радости и облегчения хотелось прыгать.
Никто не обращал внимания на Лушэна. Он, как тень, следовал за ними до самого дома. Яя, собрав последние силы, ухаживала за Лун Сяном, готовя его ко сну, и ей было не до чего. Поэтому Лушэн, снова как тень, одиноко вернулся в свою комнату на первом этаже. Лёжа на спине, он думал, что всё произошедшее сегодня было верхом иронии: его враг и Лун Сян мило беседовали, и даже если это было лишь притворством, это было слишком «мило». А его единственная подруга оказалась дочерью Мань Шуцая. В мире тысячи и тысячи женщин, а у Мань Шуцая всего пять дочерей, и в своей первой самостоятельной поездке он встретил одну из них.
Он не был влюблён в Айлинь, но симпатия была, пусть и небольшая. Поэтому, узнав, что её фамилия Мань, он почувствовал горечь, словно судьба посмеялась над ним.
Судьба у него была плохая, и он ненавидел свою судьбу так же, как ненавидел Мань Шуцая.
В последующие несколько дней Лун Сян был постоянно в делах. Но не в военных, а в развлечениях.
Компанию и гидов ему составлял не Лушэн, хотя тот хорошо знал Пекин. Старший сын семьи Мань подружился с Лун Сяном, а его жена даже пригласила Яя пройтись по магазинам иностранных товаров, где они купили два нефритовых кольца: одно себе, другое — Яя. Яя была застенчивой, но не смогла устоять перед дружелюбием старшей госпожи Мань, которая обращалась с ней так, словно они были родными сёстрами.
Лушэн холодно наблюдал за всем этим, не говоря ни слова. Он заставлял себя успокоиться и молча ждать. Дружба была фальшивой, сестринские чувства — тоже. Он ждал, когда Лун Сян выберет подходящий момент, чтобы нанести Мань Шуцаю смертельный удар.
Он терпеливо ждал и ждал, и дождался первого в этом году снега.
Подходящий момент всё не наступал. Он знал, что Лун Сян одержим властью и все его действия имеют какой-то смысл, поэтому он сдерживался и не торопил его. Во-первых, боялся, что Лун Сян разозлится, а во-вторых, боялся, что у него не хватит дальновидности Лун Сяна, и он помешает его великим планам.
После старого Нового года Лун Сян переехал из особняка, предоставленного ему Мань Шуцаем, в другой, ещё более роскошный. Лушэн, наблюдая за этим, видел, что тот словно пытается дистанцироваться от Мань Шуцая, и его сердце наполнилось дикой радостью. Он подумал, что подходящий момент, должно быть, близок, и Лун Сян уже начал подготовку.
Когда весной расцвели цветы, Лун Сян действительно двинул войска в бой, вот только противником был не Мань Шуцай. Противником был не Мань Шуцай, а союзником — Мань Шуцай. Они объединили усилия и разбили какого-то не слишком влиятельного генерала. А богатство и территорию этого несчастного генерала они мирно поделили между собой.
К этому моменту Лушэн смутно почувствовал, что что-то не так.
Он не выдержал и пошёл прямо к Лун Сяну, чтобы спросить его, «когда он собирается двинуть войска». Лун Сян в это время сидел на кровати, а Яя помогала ему надеть рубашку. Услышав вопрос Лушэна, он ошарашенно вытаращил на него глаза, словно не понял, о чём речь.
Увидев его реакцию, Лушэн похолодел и пояснил:
— Напасть на Мань Шуцая.
Движения Яя замедлились. Надевая рукав на руку Лун Сяна, она навострила уши, ожидая его ответа. Лун Сян моргнул и переспросил:
— Зачем мне нападать на Мань Шуцая?
Сердце Лушэна окончательно заледенело. — А ты как думаешь?
Лун Сян широко раскрыл рот и, наклонившись, истерически зевнул, а затем, прищурившись, ответил:
— А, вспомнил. Я знаю, я не забыл, жди спокойно!
Лушэн спросил:
— И до каких пор мне ждать?
Услышав это, Лун Сян тут же пнул ногой вперёд. Тапок, слетев с его ноги, угодил Лушэну в колено. — Ты смеешь на меня давить? Ситуация меняется каждый день, откуда я знаю, до каких пор ждать? Ты, ничего не понимающий, чего ты лезешь ко мне со своими проблемами?
Лушэн пнул тапок обратно к Лун Сяну и решил не связываться с ним. — Ты обещал помочь мне отомстить, ты не можешь отказаться от своих слов.
Лун Сян нетерпеливо замахал руками, выгоняя Лушэна из комнаты.
Прошло ещё три месяца, наступило лето.
В этот год Лун Сян сокрушал всех на своём пути, и число его союзников росло, Мань Шуцай был уже не единственным. У него были свои методы, а где не хватало методов, помогала удача. На поле боя он уже не появлялся, живя в роскоши и комфорте в Пекине, он совсем забыл о своём родном городишке. Лушэн видел, что он живёт в своё удовольствие и у него нет ни малейшего желания воевать. А если и было, то направлено оно было не на Мань Шуцая.
Тогда он снова пошёл к Лун Сяну с тем же вопросом. К его удивлению, Лун Сян влепил ему пощёчину.
Если бы Лун Сян просто капризничал и буянил, он бы злился, но не думал бы ни о чём другом. Однако на этот раз реакция Лун Сяна была слишком странной. Он не просто был нетерпелив, он был в ярости, словно упрёк Лушэна задел его за живое, и он решил напасть первым, чтобы опередить его.
Как он и хотел, Лушэн, казалось, отступил, прикрыв лицо рукой.
Лушэн вернулся в свою комнату. Щека, по которой его ударили, горела, а руки и ноги были холодными, ледяными, словно он был наполовину мёртв.
Лун Сян в некоторых вещах был до крайности проницателен, а в других — оставался сущим ребёнком. Например, эта пощёчина — с какой паникой, с какой робостью он её нанёс, словно был готов в любой момент сбежать. Почему сбежать? Потому что он нарушил своё слово, ему было совестно, он боялся.
Только теперь Лушэн окончательно понял: Лун Сян не станет ради него враждовать с Мань Шуцаем. Потому что союз с Мань Шуцаем приносил выгоду, они поддерживали и использовали друг друга, стали одним целым. По сравнению с землями и богатством, какой-то там Бай Лушэн был ничем.
У Бай Лушэна не было ничего, он ничего не мог ему дать, кроме своих чувств и сил. Но теперь у того были другие масштабы, другие горизонты. Любящих его было слишком много, и они могли дать ему слишком много. А была ли эта любовь настоящей или фальшивой, не имело значения. В мирное время настоящая и фальшивая любовь выглядели почти одинаково, и обе могли его радовать. Он, который не мог контролировать ни слёзы, ни смех, откуда ему было знать, что такое чувства, что такое долг?
Лушэн вспомнил, как в подростковом возрасте они сильно поссорились, и он, разозлившись, хотел уйти. Тогда тот, испугавшись, простоял всю ночь у окна его комнаты, боясь, что он снова сбежит. Простоять всю ночь — это, должно быть, было нелегко. Сейчас бы он так не поступил. Не будет его — будут другие. Он уже не был тем маленьким мальчиком, отрезанным от мира. В те годы он и Яя были для него целым миром. Теперь всё было по-другому. Теперь он был всесилен, и в его руках был настоящий мир. Стоило ему лишь немного сжать пальцы, и он мог выжать из этого мира кровь.
При этой мысли Лушэн слегка улыбнулся. Он смеялся над тем, каким наивным был все эти годы, каким самоуверенным, каким простодушным. Он думал, что если будет к нему достаточно добр, тот всегда будет к нему привязан и послушен. Думал, что, несмотря на его капризы и жестокость, его сердце было искренним, по крайней мере, по отношению к нему.
Всё это было его самообманом. Потому что при первой встрече Лун Сян был несносным мальчишкой, и он наивно полагал, что тот навсегда останется юным и несмышлёным. Только сейчас он понял, что Лун Сян был человеком, способным на равных противостоять Мань Шуцаю, и в интригах ему не уступал даже начальник штаба Сюй. У него была такая глубина, а он считал его всего лишь капризным ребёнком, не способным жить без него. Это было так смешно. Не просто смешно, а глупо.
Он пожертвовал и счастьем Яя — счастьем Яя, своим счастьем, всем пожертвовал, лишь бы порадовать Лун Сяна. Словно тот был несравненной красавицей, чья улыбка бесценна.
Погрузившись в тяжёлые раздумья, Лушэн в растерянности подошёл к окну. За окном был прекрасный мир, полный цветов и зелени. Небо было таким синим, что слепило глаза, таким ярким, что от него кружилась голова. И в этом прекрасном мире, в это прекрасное время Лушэн не мог найти для себя правильного пути.
И он тихо спрятался в своей комнате и прятался там до самого Праздника середины осени.
В день Праздника середины осени погода была прекрасной, но атмосфера в доме Лунов — нет, потому что главный хозяин с утра был не в духе. Причиной его недовольства стал Лушэн. Лушэн, хоть и понимал всё, как в зеркале, но не мог смириться и снова осторожно спросил Лун Сяна:
— Ты ещё помнишь…
Он успел сказать лишь начало, но Лун Сян, как ни странно, угадал всё остальное. Нетерпеливо нахмурившись, он ответил:
— Лушэн, не мешай мне, а? Если ты испортишь мои великие дела, ты сможешь за это заплатить?
Сказав это, он выразительно посмотрел на Лушэна. — Тебя кормят, поят, чего тебе ещё надо? Сто лет прошло с тех пор, а ты всё нудишь об этом. Если у меня всё будет хорошо, и у вас всё будет хорошо. Если у меня будет плохо, вы все пойдёте побираться!
Лушэн стоял перед ним, и в груди у него, казалось, не было сердца. На его месте образовалась пустота, в которой гулял сквозняк, пронизывая его до костей.
— Я всё это время не понимал твоих намерений, поэтому и оставался рядом, — услышал он свой собственный голос, слабый и далёкий, словно отделённый от него пеленой. — У меня, конечно, нет твоих способностей, но я не боюсь жить самостоятельно. Если всё так, как есть, то мне, наверное, пора подумать и о себе.
Лун Сян поднял на него глаза. — Что значит «всё так, как есть»? Как «так»?
Лушэн задумался. В голове у него было пусто, он лишь делал вид, что думает. Затем, добродушно улыбнувшись, он тихо ответил:
— Я и сам сейчас не могу толком объяснить.
Лун Сян подошёл к нему и, подняв голову, внимательно его осмотрел. — Ты что, заболел? Если заболел, иди в больницу. Праздник на носу, а ты пришёл ко мне нервы трепать. Я в последнее время и пальцем Яя не тронул, и тебя не задевал, и ничего не натворил. В общем, я ни в чём не виноват, и тебе не за что меня упрекать! Убирайся!
Сказав это, он инстинктивно заскрежетал зубами. В душе он почувствовал азарт, готовясь к большой драке с Лушэном. Для него драка часто была развлечением. Он никогда в жизни не занимался спортом, и драка была для него способом поддерживать физическую форму.
Однако Лушэн не хотел драться с ним в Праздник середины осени. Да и не в праздник — тоже больше не хотел.
Глядя прямо в глаза Лун Сяну, он подумал, что у этого человека лишь красивое лицо, а сердце — холодное. Каким бы ужасным ни был характер, если сердце доброе, человека ещё можно любить. Но теперь этого человека больше нельзя было любить.
И Лушэн повернулся и ушёл, оставив Лун Сяна в недоумении. Глядя в окно на удаляющуюся спину Лушэна, Лун Сян почесал в затылке, не понимая его поступка. Он подумал, что Лушэн, наверное, обиделся, но это было абсурдно. Как Лушэн мог на него обижаться? Как бы он ни издевался над Яя, она не обижалась, и Лушэн тоже должен был его баловать. А если он не балует его, значит, он — сволочь, предатель, бунтовщик!
Бунт и предательство недопустимы, он ему этого не простит!
Мысли Лун Сяна были жестокими, но эта жестокость была недолгой. Днём он уехал, а когда вернулся после обеда, от его злости не осталось и следа. Он превратился в весёлого, беззаботного парня, который с радостью собирался праздновать дома.
Яя, как не очень авторитетная хозяйка дома, пыталась организовать поваров и слуг для подготовки праздничного ужина. Повара и слуги не очень-то её слушались, но, действуя по своему усмотрению, они всё же справлялись неплохо. Яя чувствовала свою ненужность, но смущённо не уходила отдыхать. Зная, что Лун Сян уже вернулся, она боялась, что он, увидев её, снова начнёт приставать.
Но сегодня Лун Сян не обращал на неё внимания. Он затащил Лушэна в свою комнату.
Зайдя Лушэну за спину, он опёрся на его плечи и, подпрыгнув, как обезьяна, залез ему на спину. — Лушэн, но!
Лушэн нахмурился. Словно к его коже прикоснулось что-то грязное, он почувствовал сильное отвращение. Не в силах сдержаться, он резко дёрнулся и сбросил с себя Лун Сяна, а затем, выдохнув, тихо сказал:
— Прекрати.
Лун Сян, пошатнувшись, устоял на ногах и, без всякого стыда, снова подбежал к нему, с улыбкой спросив:
— Лушэн, всё ещё злишься?
Лушэн уже не мог смотреть на его ухмылку и, отвернувшись к окну, ответил:
— Нет.
Лун Сян показал ему язык за спиной и, вразвалочку, снова подошёл. — Ты голоден? Скоро ужин. Сегодня мы втроём празднуем, давай хорошенько выпьем.
Говоря это, он липко прижимался к Лушэну, считая себя неотразимым и думая, что стоит ему лишь немного покапризничать, и он сможет очаровать кого угодно. Даже если не всех, то Лушэна — точно.
Однако он скоро заметил, что Лушэн незаметно отодвигается. Он делал шаг вперёд, Лушэн — шаг в сторону, не давая ему прижаться. Его тёмные глаза медленно скосились, он молча смотрел на Лушэна, и в его душе начал разгораться огонёк злости.
Но он не впал в ярость. Сухо усмехнувшись, он отступил на шаг и услышал, как в дверь вошла Яя. Из-за двери она крикнула:
— Ужин готов, я позову старшего братика!
— Не зови! — ответил Лун Сян. — Он здесь!
Лун Сян обычно жил в двухэтажном особняке в европейском стиле, и из хозяев там были только он и Яя. На этот раз ужин был накрыт в большой столовой на первом этаже. Они втроём сели за круглый стол. Увидев, что Яя поставила перед ним стакан бренди, Лун Сян невольно поднял его и сделал большой глоток. Лушэн был категорически против того, чтобы он пил, даже немного. И от этого постоянного неодобрения, хоть он и считал себя непобедимым, он всё же не осмеливался пить в открытую перед Лушэном.
Проглотив бренди, он с удовольствием выдохнул и, не соблюдая приличий, потянулся палочками к блюдам. — Сегодня можно выпить побольше, праздник же! Яя, ты тоже глотни!
Яя с улыбкой покачала головой. — Я не буду, мне невкусно.
Сказав это, она метнула быстрый взгляд на Лушэна. Интуитивно она чувствовала, что с ним сегодня что-то не так, но в присутствии Лун Сяна не смела задавать лишних вопросов.
Лун Сян сделал ещё один большой глоток. — Тогда мы с Лушэном выпьем.
С этими словами он поднял свой стакан. Лушэн тоже поднял свой, легонько чокнулся с ним и тоже отпил.
Аппетит у Лун Сяна был отменный. На столе были блюда на любой вкус, но он выбирал только сладкое и, жуя, клал в миски Яя и Лушэна белые шарики в прозрачном сиропе — то ли из клейкого риса, то ли из ямса.
Лушэн не ел, лишь сделал ещё глоток. Их вкусы с Лун Сяном совершенно не совпадали. Все те лакомства, которыми Лун Сян угощал его все эти годы, на его вкус, были не очень-то и вкусными, а некоторые — и вовсе невкусными. Но он не мог отказать и заставлял себя есть.
Но не сегодня. Сегодня он решил побаловать себя. Не хочется — не буду есть.
У него не было такой наследственной стойкости к алкоголю, как у Лун Сяна. Выпив больше половины стакана бренди, он почувствовал, как алкоголь ударил в голову. Его холодная, медленная кровь постепенно согрелась. Он заметил, что его стакан снова полон, не зная, кто налил. Рядом раздался робкий голос Яя:
— Ещё будешь пить?
Он не знал, кого она спрашивает, и уже собирался ответить, как Лун Сян опередил его:
— Не лезь не в своё дело! — и хлопнул его по плечу. Он обернулся и увидел, что Лун Сян придвинул свой стул и сел рядом. Словно защищаясь, он инстинктивно поднял руку и смахнул ладонь Лун Сяна со своего плеча.
Лун Сян на мгновение замер, а затем снова положил руку ему на плечо. — Что такое? Не разрешаешь мне тебя трогать?
Лушэн спокойно кивнул. — Да, я не хочу, чтобы ты меня трогал.
Лун Сян посмотрел на Яя, на его лице отразились удивление и гнев. — Почему? Я же не грязный!
Алкоголь медленно тлел в жилах Лушэна. Кровь становилась всё горячее, на лбу выступил лёгкий пот, но лицо его было бесстрастным. — Я никогда не брезговал тобой из-за грязи. Грязь — не беда, можно помыться. Не хочешь сам — я тебя помою, Яя может тебя помыть.
— Тогда почему…
Вопрос остался незаконченным. Лун Сян, казалось, растерялся. Лушэн повернулся к нему, его лицо по-прежнему ничего не выражало. — Я — сирота. С тех пор, как в двенадцать лет я приехал в ваш дом, я считал тебя и Яя своей семьёй. Яя — хорошая девушка, об этом и говорить нечего. Лун Сян, я тебя только спрошу, хорошо ли я к тебе относился все эти годы?
Лицо Лун Сяна стало серьёзным. Он широко раскрыл глаза, изучая Лушэна. — Ты хорошо ко мне относился.
Лушэн повернулся и, опустив голову, посмотрел в свой стакан с бренди. — Я по натуре не слабак. До встречи с тобой я тоже был проказником, тоже мог обижать других. Но почему я позволял тебе избивать меня до синяков? Не только потому, что твой отец меня содержал, но и потому, что ты младше, я считал тебя своим младшим братом. У тебя плохой характер, и я тебе уступал. Всё равно ты же не убьёшь меня, правда?
Лун Сян отшатнулся и, ища поддержки, посмотрел на Яя, но та, задумавшись, опустила голову и не встретилась с ним взглядом.
Лушэн продолжал тихим голосом:
— Лун Сян, я хорошо к тебе относился, а ты ко мне — нет. Я считал тебя хорошим младшим братом, я ошибся.
Словно не в силах вынести этих слов, Лун Сян в панике поднял стакан, залпом выпил и громко возразил:
— Нет! Я тебя не обижал! Я знаю, что ты хорошо ко мне относился, я всё знаю. Я буду заботиться о тебе всю жизнь, мы втроём никогда не расстанемся!
Услышав это, Лушэн тоже повысил голос:
— Но ты подружился с убийцей моего отца! Ты говорил, что убьёшь его ради меня, ты не сдержал своего слова!
Лун Сян вскочил, его лицо побагровело. — Почему ты всё время об этом говоришь? Я тебе уже сто раз говорил, время ещё не пришло. Ты хочешь, чтобы я всё испортил? — он с силой ударил по столу. — У кого отец не умирал? Умер и умер, что в этом такого? У тебя бабские мозги, ты лезешь со своими столетними мелочами в мои государственные дела!
Лушэн тоже резко встал. — Время не пришло? Хорошо, тогда скажи, когда оно придёт? Через год? Через десять лет? Или через двадцать?
Лун Сян вытаращил глаза, на его лице появилось упрямое, неразумное выражение. — Этого я сказать не могу! Если ты заставишь меня сказать, а я потом не выполню, ты снова будешь обвинять меня в том, что я не держу слова!
Лушэн возразил:
— Лун Сян, я задам тебе ещё один вопрос. Если завтра Мань Шуцай убьёт меня, ты отомстишь за меня?
Лун Сян с силой толкнул его обеими руками. — Какую чушь ты несёшь, мать твою? Да что ты понимаешь!
Лушэн, пошатнувшись, устоял на ногах и, глядя на Лун Сяна, закричал:
— Если завтра он убьёт тебя, я отомщу за тебя! Ценой своей жизни, но отомщу! — С этими словами он ткнул пальцем в нос Лун Сяну, его голос сорвался на плач. — Ах ты, волчье сердце, собачья душа! Все мои старания — псу под хвост! Даже если бы ты был настоящим волком или собакой, после всего, что я для тебя сделал, ты должен был бы хоть немного очеловечиться! Знал бы я, никогда бы не поехал в ваш дом. Никто бы обо мне не заботился, я бы побирался, но с голоду бы не умер. Ты, сумасшедший, ты знаешь, как ты мучаешь людей? Ты… ты… отродье!
Он никогда так жестоко не ругал Лун Сяна, и после его слов в столовой на мгновение воцарилась тишина. Лун Сян, вытаращив глаза и открыв рот, ошеломлённо смотрел на Лушэна. Через некоторое время он наконец произнёс:
— Ты… что ты сказал?
Лушэн тяжело дышал и не отвечал. На самом деле, он немного жалел, что сказал эти два слова, ведь Лун Сян в этом не был виноват.
Лун Сян подошёл к Лушэну на шаг ближе и снова спросил:
— Что ты только что сказал?
В этот момент вдруг заговорила Яя.
Она давно хотела что-то сказать. Она собиралась с духом, и только сейчас у неё хватило смелости вмешаться в разговор разгневанного Лун Сяна. Дрожа, она встала и, словно рискуя жизнью, сказала:
— Не дружи ты с этим Манем… Не будем мы на него нападать, но и общаться с ним не надо…
Она успела сказать только это, потому что Лун Сян вдруг схватил со стола большую пепельницу и швырнул ей прямо в лицо. — Ты тоже решила взбунтоваться?!
Тяжёлая хрустальная пепельница с глухим стуком ударила Яя в лоб. Она откинулась на спинку стула, а затем сползла на пол. Лушэн поспешно обошёл стол и подбежал к ней. Яя, прикрыв лоб рукой, сидела на полу неподвижно — так она всегда терпела боль.
Схватив её за руку, он без разговоров поднял её и сказал:
— Пойдём со мной, не будешь ты больше жить с этим скотом.
Яя, пошатываясь, сделала шаг за ним. Её голова и лицо горели, а в пальцах, прижатых ко лбу, она почувствовала прохладу. Кровь начала сочиться из раны, и пальцы скоро перестали её сдерживать. Она потекла по руке, расчерчивая её красными ручейками. У неё болела голова, темнело в глазах, и в ушах стоял гул. Она смутно понимала, что на этот раз старший братик решился и хочет забрать её с собой.
Но, борясь с болью и головокружением, она упиралась. Ведь она уже была замужней женщиной. Каким бы хорошим ни был старший братик, он больше не был её, а она — не была его.
Она не могла уйти, и не хотела, чтобы уходил старший братик. Нащупав рукав его рубашки, она хотела набраться смелости и стать посредником, уговорить его не обращать внимания на Лун Сяна. Но не успела она сказать ни слова, как яростный крик Лун Сяна оглушил её.
Лун Сян обезумел от гнева. Он подскочил к Лушэну, размахивая руками. Крик был таким сильным, что после него он начал тяжело дышать. — Что? Бай Лушэн? — на его висках вздулись вены, а белки глаз налились кровью. — Ты меня бросаешь? И Яя хочешь забрать? Вы сбежите, а меня одного оставите?
Протянув руку к лицу Лушэна, он сорвался на визг:
— Яя — моя! Ты пришёл позже! Отпусти мою жену! Я убью тебя!
Лушэн едва успел увернуться и схватил Лун Сяна за запястье. Внезапно он почувствовал в себе нечеловеческую силу. Взмахнув рукой, он отшвырнул Лун Сяна в сторону. Затем, схватив Яя, он, не оглядываясь, пошёл к выходу, говоря на ходу:
— Это я тогда ошибся, я обманул твои надежды. Но ещё не поздно всё исправить. Пойдём со мной, я больше не надеюсь на этого скота, и не позволю ему больше тебя мучить!
Яя, спотыкаясь, шла за ним, но эти слова она расслышала отчётливо. Услышав их, она скривилась в плаче, чувствуя, что теперь и умереть не жалко. Внезапно она почувствовала резкую боль в волосах и, вскрикнув, откинула голову назад. Подняв руку, она нащупала руку Лун Сяна. Он догнал их и вцепился в её волосы, дёргая так, словно хотел вырвать клок вместе с кожей. Услышав её крик, Лушэн обернулся и, увидев, что происходит, сцепил зубы, отпустил Яя, подошёл к Лун Сяну и ударил его кулаком в лицо.
После удара Лун Сян пошатнулся, но устоял. Вытянув шею и вытаращив глаза, он молча смотрел на Лушэна, не разжимая руки, вцепившейся в волосы Яя. Тогда Лушэн, глядя прямо в его тёмные глаза, ударил снова.
Но тот лишь пошатнулся, словно вросший в землю, не желая падать, и его пальцы, как когти орла, не разжимались. Раньше, видя его таким упрямым, таким отчаянно-злобным, Лушэн бы уже смягчился. Но не сегодня. Вспомнив его эгоизм и жестокость, вспомнив, что он и Яя были для него не более чем рабами, его сердце стало каменным, неспособным на малейшее сочувствие.
Не думая о том, больно ли Лун Сяну, он силой разжал его пальцы, а затем, схватив за голову, с силой оттолкнул назад, так что тот снова упал на пол. Снова взяв Яя за руку, он, не обращая внимания на её плач и мольбы, пошёл к выходу. Лун Сян, сидя на полу, кричал:
— Яя, не уходи с ним, вернись!
Яя, заливаясь слезами, махала ему рукой, умоляя догнать их и остановить Лушэна, не дать ему уйти. Они выросли вместе и знали, какой добрый у старшего братика характер. Если они вдвоём будут его умолять и уговаривать, разве он не останется?
Её отчаянные жесты действительно привлекли Лун Сяна. Он вскочил и догнал их у дверей. Увидев, что Яя уже переступила порог, он изменился в лице и, взмахнув ногой, с силой ударил её в поясницу.
Никто не знал, какой силы был этот удар. Лушэн, шедший впереди, почувствовал лишь, как его рука дёрнулась и выскользнула, а плач Яя перешёл в пронзительный визг. От удара она полетела вперёд и тяжело ударилась о твёрдые цементные ступени перед домом. А затем, как мешок с зерном, беззвучно скатилась вниз.
Лушэн и Лун Сян на мгновение замерли.
Лун Сян ударил Яя лишь потому, что не мог видеть, как она уходит с Лушэном, вот-вот уйдёт навсегда. То, что эти двое осмелились бросить его, вызвало в нём такую ярость, что он был готов схватиться за пистолет. Такая сильная ненависть, что кулаков было уже недостаточно, нужно было бить ногами, насмерть. Кого попадёт, того и попадёт, всё равно оставшийся не сбежит. И действительно, удар получился сильным, он почти отправил Яя в полёт. Следующим был Лушэн. Он потёр руки, способность мыслить исчезла, он лишь скрежетал зубами, глядя на Лушэна, готовый разорвать его на куски.
Но не успел он обнажить зубы, как Лушэн, схватив его одной рукой за воротник, а другой — за пояс, с громким криком поднял и швырнул на несколько метров. С глухим стуком приземлившись рядом с Яя, он перевернулся и вскочил, целый и невредимый. Встряхнув руками и повернув шеей, он снова бросился на Лушэна, но после внезапного головокружения обнаружил, что его снова подняли и отшвырнули на несколько метров.
На этот раз он больно ударился ягодицами и, лёжа на земле, стонал. Несколько слуг, стоявшие вокруг, остолбенели от ужаса и не смели подойти. Лушэн, не успокоившись, снова направился к Лун Сяну, но чья-то рука схватила его за штанину. Он опустил голову и увидел, что это была рука Яя.
Яя всё это время лежала, свернувшись калачиком, у подножия лестницы, как и всегда, не плача и не жалуясь. Лушэн подумал, что она снова будет просить за Лун Сяна, и, разозлившись, наклонился, чтобы отругать её. Но, присмотревшись к её лицу, он увидел, что губы Яя слабо шевелятся, и она что-то говорит.
Она сказала:
— Старший братик, у меня живот болит.
Лушэн знал, что она никогда не жалуется на боль. Если она призналась, что ей больно, значит, боль была невыносимой. Поспешно присев на корточки и подняв её, он посмотрел на её живот, но не увидел ничего необычного. Внезапно заподозрив, что у неё внутреннее кровотечение, он подхватил её под колени и, взяв на руки, бросился к выходу.
Но, сделав всего два шага, он остановился.
Медленно опустив Яя на землю, он вытащил из-под её коленей руку. Рука была вся в крови. Посмотрев на её штаны, он увидел, как тёмное кровавое пятно быстро расползается по её ногам. Словно в одно мгновение, с лица Яя сошёл румянец.
В это время подбежал и Лун Сян. Увидев кровь на ногах Яя, он громко вскрикнул и подпрыгнул на месте.
Лушэн не обратил на него внимания. Снова взяв Яя на руки, он, выбегая, тихо сказал:
— Яя, не бойся, я сейчас отвезу тебя в больницу.
Яя не ответила, лишь из последних сил подняла руку и вцепилась в карман его рубашки. Он был богом, она — верующей. Она могла всю жизнь думать о нём, не видя его, но в час смертельной опасности он был ей нужен. Не для того, чтобы он был рядом в жизни или смерти, а просто чтобы знать, что он здесь, рядом, и тогда ей не было страшно.
Ей было так мучительно страшно, и она так хотела не бояться.
