Укрощение дракона | Taming Dragon | Xiang Long | 降龙

С тобой навеки распрощаюсь

      Лун Сян, казалось, внезапно лишился рассудка и, как марионетка, просто следовал за Лушэном. Лушэн шёл — и он шёл. Лушэн с Яя на руках побежал — и он побежал за ним. Только подбегая к главным воротам, он, словно очнувшись, пришёл в себя и тут же приказал подать автомобиль, беспрестанно пытаясь отнять Яя у Лушэна.       Они втроём, спутавшись в один клубок, ввалились в машину и продолжали суетиться. Только к полуночи, в иностранной больнице, они наконец успокоились.       Жизни Яя ничего не угрожало, вот только ребёнка в её утробе больше не было. Никто не знал, что Яя была беременна. Она всегда выглядела лёгкой и проворной и никогда не говорила о каких-либо изменениях в своём состоянии. Лушэн не понимал, почему она молчала. Она была грамотной, не совсем невежественной, и не могла не догадаться о своей беременности. Возможно, она просто не хотела говорить, или ей некому было сказать. Её тётя осталась в старом поместье Лунов, а девушки, с которыми она занималась рукоделием — теперь уже тоже жёны и матери — остались в родном городе.       Яя спала в отдельной палате. Врач и медсестра ещё не ушли, и посторонним входить было нельзя. Лун Сян с опухшим и посиневшим лицом стоял в коридоре, прислонившись спиной к стене. Он то и дело поглядывал на закрытую дверь палаты, то на Лушэна, сидевшего на скамье напротив. Заложив руки за спину, он до боли сжимал пальцы. Его глаза и мысли метались в смятении, он не мог понять, что происходит.       Он был таким яростным и в то же время таким хрупким. Малейшее изменение в мире — и он терялся. Он помнил, что собирался праздновать Праздник середины осени с Лушэном и Яя, пил много хорошего вина, ел много сладкого. Наевшись и напившись, он должен был лечь спать с Яя.       Но что пошло не так, почему вместо сна он оказался в больнице? Он с силой вжался в стену, ему вдруг стало страшно, захотелось спрятаться в ней.       В этот момент дверь палаты открылась, и оттуда вышли врач и медсестра.       Врач был светловолосым европейцем с голубыми глазами, но говорил на прекрасном китайском. С серьёзным видом он встал перед Лушэном и Лун Сяном. Приняв Лушэна за мужа, он говорил, глядя только ему в глаза.       Он сказал, что матка пациентки серьёзно повреждена, и шансы на то, что она сможет иметь детей в будущем, весьма малы.       Услышав это, Лушэн молча смотрел на врача. Лун Сян спросил: — Вы хотите сказать, что она больше не сможет иметь детей?       Врач посмотрел на Лун Сяна, как на привидение, и ответил: — Можно и так сказать.       Лушэн больше ничего не спросил, лишь поблагодарил врача. Получив разрешение, он открыл дверь и вошёл в палату.       В палате всё было белым. Яя, лежавшая на белой кровати с белой подушкой, потеряла много крови, и её лицо тоже было белым. Лушэн подошёл к кровати и сел на стул. Яя спала без сознания. Глядя на её лицо, он вдруг вспомнил, как в семь или восемь лет у неё менялись зубы.       В то время они просто дурачились и веселились, то дружили, то ссорились, и всё это было несерьёзно. Иногда, думая о будущем, они были уверены, что оно будет только хорошим. Ведь тогда они вырастут, смогут сами за себя решать, и втроём, взявшись за руки, будут путешествовать по всему миру. От одной мысли об этом хотелось смеяться от счастья.       И вот, шаг за шагом, они пришли в это будущее. Оказывается, вот какими они стали.       Лун Сян, стоявший рядом, вдруг снова заговорил: — Яя умрёт?       Лушэн не обратил на него внимания, испытывая к нему крайнее отвращение.       К Мань Шуцаю он чувствовал лишь ненависть, а к Лун Сяну — ненависть, рождённую из любви. На Мань Шуцая он ещё мог смотреть, а на Лун Сяна — не мог даже поднять глаз. Не только на лицо, но и на голос, и на запах. Тень, которую Лун Сян отбрасывал на больничную койку, казалась ему тенью дьявола.       А разве он не дьявол? Лушэн подумал: «Отродье с рогами на голове — разве это не образ дьявола?»       На рассвете за Лун Сяном пришли. Кажется, возникло какое-то срочное военное дело, которое требовало его немедленного внимания.       До этого они не разговаривали. Уходя, Лун Сян тихо сказал Лушэну: — Я скоро вернусь.       Лушэн по-прежнему не обращал на него внимания. Когда Лун Сян ушёл, он низко наклонился и уткнулся лицом в одеяло рядом с Яя.       Он не собирался спать, но, когда снова открыл глаза и поднял голову, он увидел, что в палату незаметно вошла медсестра. Она стояла у кровати Яя и на свету проверяла градусник. Яя проснулась и, широко раскрыв глаза, смотрела на градусник в руках медсестры. Та ласково сказала ей: «Температура в норме», и она послушно кивнула.       Когда медсестра ушла, Яя повернулась к Лушэну и тихо позвала: — Старший братик.       Её голос был тихим, и Лушэн, словно боясь её напугать, ответил так же тихо: — Как ты себя сейчас чувствуешь?       Яя покачала головой, её губы были бледными. — Всё в порядке, посплю и всё пройдёт. — Ты была беременна и не знала? — Я знала. — Знала, так почему не сказала?       Яя помолчала немного и наконец ответила: — Я не была уверена, поэтому и не говорила. — Сама не разбираешься, почему не спросила у кого-нибудь? Почему не пошла в больницу к врачу?       Яя медленно перевела застывший взгляд на потолок. — Мне не у кого было спросить, и я не знала дороги в больницу. И боялась, что он вернётся домой, не найдёт меня и снова разозлится… Я думала, если я действительно беременна, то просто рожу, когда придёт время.       Лушэн с силой потёр лицо и, не раздумывая, сказал: — Яя, пойдём отсюда. Я знаю, ты сейчас слаба, потерпи немного, я понесу тебя на спине. У меня нет таких способностей, как у Лун Сяна, генералом или маршалом я, наверное, в этой жизни не стану, но я думаю, что смогу прокормить семью.       Услышав это, Яя ничего не сказала, лишь две большие слезы скатились из уголков её глаз. Увидев, что Лушэн наклонился, чтобы надеть ей туфлю, она поспешно высунула руку из-под одеяла и схватила его за рукав. — Старший братик!       Затем она, заливаясь слезами, покачала головой. — Нельзя, я уже вышла за него замуж, мы… опоздали.       Услышав это, Лушэн разволновался так, что чуть сам не заплакал. — Что значит опоздали! Сколько тебе лет? Как это опоздали? Я не верю, что ты не хочешь уйти от этого скота. А если ты думаешь, что раз вышла замуж, то всю жизнь должна терпеть его издевательства, то ты глубоко ошибаешься!       С этими словами он встал, откинул одеяло и, не слушая возражений, попытался надеть ей туфлю. Яя изо всех сил отдёргивала ногу. В этот суматошный момент дверь открылась, и вошёл Лун Сян.       Лун Сян замер на пороге. Увидев, что Лушэн одной рукой держит Яя за лодыжку, а в другой — её туфлю, он на мгновение опешил, а затем его лицо исказилось от ярости. Он ткнул пальцем в Лушэна и спросил: — Что ты делаешь?       Лушэн, глядя на его перекошенное от злости лицо, почувствовал, что на него невозможно смотреть. — Раз ты не считаешь Яя за человека, я заберу её. Ищи себе новую рабыню.       Лун Сян повернулся к Яя. — Ты уходишь с Лушэном?       Яя тут же ответила: — Нет, не сердись, я никуда не пойду.       Лун Сян протяжно спросил: — Тогда почему ты плачешь?       Услышав его язвительный тон, Лушэн захотел снова его избить. Но Яя с силой вырвала у него ногу и тихо попросила: — Старший братик, ты тоже иди отдохни. Я здесь в больнице пару дней полежу, и всё будет хорошо.       Лушэн повернулся к Яя и понял, что она действительно не хочет с ним уходить. Она натянула на себя одеяло, спрятав лицо. Он несколько минут смотрел на выбившиеся из-под одеяла пряди волос.       Придя в себя, он наклонился, аккуратно поставил туфли Яя у кровати и пошёл к двери. Лун Сян, преградив ему путь, со злостью спросил: — Эй? Куда это ты?       Лушэн с холодным лицом посмотрел на него сверху вниз. Его лицо было холодным, и голос тоже. — Наша с тобой дружба на этом закончена. Запомни: пока ты жив, я тебя больше не увижу; когда ты умрёшь, я тебя похороню.       Сказав это, он оттолкнул Лун Сяна и, не оглядываясь, ушёл.       Лун Сян позволил ему уйти, но через полчаса он начал метаться по палате. — Он проклинает меня, — сказал он Яя. — Он ведь проклинает меня?       Яя, свернувшись калачиком под одеялом, не давала Лун Сяну видеть своего лица. — Старший братик так хорошо к тебе относился, не прося ничего взамен, лишь хотел, чтобы ты помог ему отомстить. А ты? Ты не сдержал своего слова, не только не помог, но и подружился с его врагом. Разве он мог не расстроиться и не обидеться?       Лун Сян молча задумался, а затем вдруг сказал: — Он и правда хорошо ко мне относился. Помню, в детстве, я сидел на горшке и не мог дозваться няню Хуан, так он мне даже задницу вытирал. — Тут он скривился. — В тот день он не завтракал, сказал, что от меня наелся.       Затем он без всякого перехода сменил тему. — Яя, дурочка, почему ты не сказала мне, что беременна? Теперь ребёнка нет, и неизвестно, сможешь ли ты ещё родить. У нас что, теперь никогда не будет детей?       Яя из-под одеяла украдкой посмотрела на него. Его лицо распухло и изменилось, большие глаза запали в тёмные круги. На его лице были все цвета радуги, но ни тени раскаяния. Яя знала, что он привык быть эгоистичным и властным, и он действительно не раскаивался.       Яя подумала, что так даже лучше. Если бы родился ребёнок, с таким отцом он вряд ли был бы счастлив. А она, такая слабая, не смогла бы стать сильной матерью. Так что пусть уж она одна посвятит свою жизнь ему, словно в прошлой жизни задолжала, а в этой — возвращает с процентами.       Она думала об этом трезво, рассудительно, холодно, но слёзы текли ручьём, а она не смела даже всхлипнуть. Она почувствовала мягкое прикосновение к макушке — это Лун Сян прижался к ней губами. Он легонько поцеловал её и растерянно пробормотал: — Что случилось? Почему вы вдруг все стали ко мне плохо относиться?       Затем, шикнув от боли, Яя услышала, как он продолжил: — У меня лицо болит, и всё тело болит. Яя, подожди меня, я схожу домой, пусть Лушэн мне мазью помажет, а потом вернусь к тебе.       Лун Сян ушёл в семь или восемь утра, сказав, что «скоро вернётся», но когда он снова появился в палате, было уже семь или восемь вечера.       Его лицо распухло ещё больше. Красные пятна стали фиолетовыми, синие — чёрными, а там, где не было ни синего, ни фиолетового, кожа была мертвенно-бледной. Как привидение, он подбежал к кровати Яя и бессвязно пробормотал: — Нету… он ушёл, нету!       Яя с трудом подняла голову. — Старший братик ушёл?       Лун Сян кивнул. Он был похож на напуганного до смерти ребёнка, с широко раскрытыми глазами и ртом, в уголках которого блестела слюна, которую он забыл сглотнуть.       Лушэна действительно не было. Он оставил лишь большой запечатанный конверт, в котором лежала сберегательная книжка Лун Сяна и отчёты о вкладах и снятиях за последние два года. Вся одежда в шкафу была на месте, не хватало лишь маленького кожаного чемоданчика, с которым Лушэн часто ходил.       Слуга сказал, что господин Бай вернулся на рассвете, пробыл дома недолго и снова ушёл. Куда ушёл? Неизвестно.       Лун Сян тут же разослал людей на поиски. Искали на вокзалах, в гостиницах, но, проискав весь день, он вернулся в больницу ни с чем. Он смотрел на Яя широко раскрытыми глазами, долго молчал. Выражение его лица было невинным и беззащитным, словно он был маленьким ребёнком, брошенным жестоким отцом.       Услышав, что Лушэн ушёл, Яя почувствовала острую боль в сердце, но в то же время подумала, что так даже лучше. Лун Сян был как водоворот: стоит приблизиться, и тебя затянет в пучину хаоса. Чтобы жить спокойно и ясно, нужно было держаться от него подальше.       Поэтому старший братик поступил правильно. Один ушёл — и то хорошо.       Лун Сян по-прежнему считал уход Лушэна бунтом и предательством и властно заявил Яя: — Хочет катиться — пусть катится, мне на него наплевать! Я всего лишь не сделал по-его, а он меня так избил. И дом бросил, и меня бросил, что за человек! Я его зря растил! Лучше бы собаку вырастил!       Через два дня в Пекине по-прежнему не было никаких следов Лушэна. Лун Сян приехал в больницу и снова сказал Яя: — Не смей поступать, как он. Если посмеешь сбежать, я… я… в общем, я тебя не прощу.       Ещё через четыре дня Яя, слабая и бледная, выписалась из больницы. Её здоровью больше ничего не угрожало, теперь ей нужен был лишь покой. Лёжа на мягкой большой кровати, она повернула голову и посмотрела на Лун Сяна. Он стоял у стола и наливал горячий чай. Его лицо спало, почти вернувшись к прежнему виду, лишь синяки ещё не сошли, и глаза запали в тёмные круги. За эту неделю он тоже похудел.       На первый взгляд его лицо напоминало череп, конечно, очень красивый череп, с изящным острым подбородком.       Налив чашку чая, он поднёс её к кровати и сначала дал отпить Яя. В день выписки Яя в соседней палате умерла одна богатая молодая госпожа. Говорили, что она, как и Яя, упала, будучи беременной. Её падение, видимо, было особенно сильным, потому что не прошло и полдня, как из соседней палаты донеслись рыдания.       Только тогда Лун Сян понял, какой опасности подвергалась Яя в ту ночь. Незнакомая женщина умерла, а Яя осталась жива. Он был и напуган, и рад одновременно, и вдруг превратился в заботливого мужа.       Яя отпила чаю, Лун Сян забрал чашку и тоже отпил, а затем, раздевшись, залез на кровать и лёг рядом с ней.       Они долго молчали. Обычно, когда они лежали вдвоём, в комнате не было никого третьего, но сегодня атмосфера была другой, и они оба чувствовали одиночество.       Потому что Лушэн ушёл. Словно трое, которые были вместе с самого рождения, теперь остались вдвоём.       Прошло ещё много дней. В одну из ночей Лун Сян, свернувшись калачиком и обняв колени, сказал, глядя на силуэт Яя: — Всё ещё не нашли.       Яя лежала на спине, скрестив руки на животе. Услышав слова Лун Сяна, она, не закрывая глаз, молчала в темноте.       Лун Сян заговорил снова, и в тишине его голос звучал очень отчётливо: — Я вчера видел его во сне. Во сне мы все трое были детьми, он вёл меня за одну руку, а тебя — за другую, и мы шли по лугу, всё шли и шли.       Он уткнулся лбом в плечо Яя и вдруг всхлипнул. — Яя, я скучаю по нему.       Яя протянула руку и коснулась его лица, почувствовав холодные слёзы. Он никогда не плакал, сегодня — впервые в жизни. Вцепившись пальцами в её кожу, он зарыдал. Яя перевернулась, обняла его и принялась гладить по спине. В её сердце не было жалости, лишь мысль о том, что у каждого своя судьба. И то, что она сейчас гладит его и утешает, — это тоже её судьба.       Лун Сян плакал навзрыд, его тело содрогалось в конвульсиях. Ему тоже было больно. Он думал: «Почему Лушэн вдруг стал ко мне плохо относиться? Столько лет был добр, и вдруг всё изменилось? Куда он ушёл? Неужели я его больше никогда не увижу? Жив он или мёртв, я не знаю? Всё то время, что мы были вместе, — это конец, и больше ничего не будет?»       На все эти вопросы не было ответов. Он поднял заплаканное лицо к Яя, но она лишь молчала. Обняв её за шею, он продолжал рыдать, как ребёнок, которого несправедливо обидели.       Становилось всё холоднее, а от Лушэна по-прежнему не было вестей.       Выпал первый снег — и снова никаких вестей. В поместье Лунов пришло анонимное письмо, адресованное «господину Бай Лушэну». Лун Сян вскрыл конверт и прочитал. Он понял, что письмо, скорее всего, было от женщины, но подпись была неразборчивой, на иностранном языке. В письме не было ничего особенного, лишь несколько обыденных фраз-приветствий.       Лун Сян долго смотрел на четыре иероглифа «господин Бай Лушэн» на конверте.       Без Лушэна в доме ему, казалось, не на ком было срывать свою злость, и он стал реже буянить, словно немного поумнел. Однажды, после того как Яя подстригла ему ногти, он поднял рубашку и царапнул себя.       Царапина оказалась такой больной, что живот горел ещё долго. Если от одной царапины так больно, то каково от укуса или от ударов кулаками и ногами?       С тех пор он старался больше не трогать Яя. Он даже сказал ей: — Когда Лушэн вернётся, ты должна будешь засвидетельствовать. Скажи, я ведь стал лучше?       Яя слабо улыбнулась и ответила: — Да, ты стал лучше. Старший братик узнает и обязательно обрадуется.       Однако прошёл Праздник весны, наступила весна, а Лушэн всё не возвращался. Лун Сян пришёл в ярость, решив, что зря старался быть хорошим.       Раз уж быть хорошим бесполезно, он сорвал с себя маску добродетели, которую носил несколько месяцев, и снова явил миру своё истинное лицо. Вне дома, на людях, он ещё сохранял остатки разума и приличия, но, возвращаясь домой и закрывая дверь, он начинал безумствовать. Увидев человека, хотел его ударить, увидев собаку — укусить. Дойдя до предела раздражения, он в отчаянии начал пить.       Лушэна не было, некому было его контролировать, и он наконец мог пить вволю. Выпив бутылку крепкого алкоголя, он чувствовал, как по телу разливается тепло, и на душе становилось легче. Сидя рядом с Яя, обняв колени, он неторопливо разговаривал с ней, и, на удивление, все его слова были разумными и логичными. Иногда он даже проявлял заботу и становился очень внимательным мужем.       Яя наслаждалась этим редким спокойствием, но в душе не было радости. Ей казалось, что Лун Сян всё больше становится похож на своего отца.       Иногда она тихо думала: «Куда же ушёл старший братик?»       Никто не мог угадать, куда он отправился. На самом деле, до того, как в начале лета он прибыл в этот южный городок, Лушэн и сам не знал, куда его занесёт.       Он был бесцельным путником. В то утро, покупая билет на вокзале, он не выбирал направления, а просто взял билет на ближайший поезд. Это был поезд дальнего следования на юг. Едва он сел в вагон, как на вокзал прибыли люди Лун Сяна.       Билет он купил в спешке, и ему досталось место только в третьем классе. Он не привык к лишениям. Промучившись несколько станций в переполненном, как консервная банка, вагоне, он не выдержал и сошёл вместе с толпой. В то время его имущество, кроме сменной одежды, составляли пятьдесят тысяч долларов. Деньги были не в серебряных юанях, а в нескольких тонких пачках фунтов стерлингов, которые, лёгкие и незаметные, хранились в потайном отделении чемодана. Эти деньги он давно выпросил у Лун Сяна. Он помнил, как тот, раздавая всё своё состояние на вербовку солдат, был в отчаянии, и он, набравшись наглости, попросил эти пятьдесят тысяч. Тогда он думал, что это будет их общий капитал на чёрный день. Если Лун Сян всё промотает, то на эти деньги они втроём смогут прожить полжизни.       Он не ожидал, что Лун Сян добьётся успеха.       Он не был расточительным, и с этими деньгами мог не беспокоиться о пропитании. Что делать дальше? Он не знал. Он хотел в одиночку убить Мань Шуцая, даже ценой собственной жизни, но разум подсказывал, что это неверно, это будет проигрышная сделка. Если так нельзя, то как можно? Он пока не мог придумать.       Не можешь придумать — думай потихоньку. Свободный и ничем не обременённый, он двигался на юг. Если ему нравилось какое-то место, он останавливался там на некоторое время, а когда надоедало — ехал дальше. Его глаза видели огромный мир, но его сердце, застрявшее в маленьком дворике старого поместья Лунов, так и не смогло вырваться на свободу.       Весной Лушэн снял две комнаты в доме у реки. Хозяйками были обедневшая мать с дочерью. Поскольку их упадок только начался, у них ещё были просторные, хорошие комнаты для сдачи внаём. Этот городок не был глухой провинцией. Здесь были и школы, и пристань, и небольшие фабрики. Круглый год сюда приезжали и уезжали люди со всей страны, и одинокий мужчина неизвестного происхождения, как Лушэн, не вызывал особого удивления. Дочери хозяйки было лет тринадцать-четырнадцать, и она целыми днями бегала и прыгала на своих тонких ножках. Её наивность и жизнерадостность были точь-в-точь как у Яя несколько лет назад.       Дочь хозяйки заканчивала школу в три часа дня и, не выходя на улицу, сразу же бежала в комнату Лушэна. По странному совпадению, она тоже называла его «старшим братиком». В её речи, полной «старших братиков», слышался южный, речной акцент, и её голос, похожий на пение иволги, был очень мелодичным и приятным. Лушэн был человеком мягким и к такой младшей сестрёнке относился особенно ласково. Но через месяц он почувствовал, что что-то не так. Эта младшая сестрёнка зачастила к нему и засиживалась слишком долго, что вызвало пересуды у соседей.       Услышав эти слухи, Лушэн почувствовал и злость, и смех, и в то же время с удивлением обнаружил, что, кажется, обладает некой мужской привлекательностью для женщин. Не говоря уже о дочери хозяйки, и та Айлинь в своё время то радовалась ему, то сердилась. Но он не собирался становиться ловеласом, считая это «неприличным».       Лушэн начал намеренно избегать дочери хозяйки. Газеты, которые она обычно приносила ему, он теперь забирал сам. В газетах были новости и с севера, и с юга, и он время от времени натыкался на сообщения о Лун Сяне. Теперь Лун Сян был действительно кем-то значительным, на пике славы. К тому же, он был так молод и так красив, что сравнение с любым юным героем из истории казалось недостаточным.       В отчаянии пресса просто заваливала его неумеренными похвалами.       Лушэн, читая эти дифирамбы, иногда чуть не смеялся от нелепых, напыщенных восхвалений.       Смех был невесёлым. К Лун Сяну у него не осталось никаких добрых чувств.       Этот «изящный юноша» был хладнокровным безумцем. Не стоило и пытаться обменяться с ним сердцами, потому что у него не было сердца, были лишь желания и безумие. Лушэн думал, что тот был привязан к нему лишь потому, что нуждался в его любви и заботе. Он был безумен, но не глуп, даже очень хитёр, и в совершенстве владел искусством выпрашивать. Он мог и буянить, и капризничать.       У него также был острый глаз на выгоду. Лушэн был никем, и с ним можно было не считаться. Перед его великими планами любовь и ненависть Лушэна были ничем.       Лушэн считал, что ему до смерти надоел Лун Сян, но чем больше он его ненавидел, тем больше не мог от него избавиться. Тот появлялся то в газетах, то в его мыслях. Он уехал за тысячи ли на юг, а тот по-прежнему прочно сидел в его голове, как паразит, безжалостно высасывая из него жизненные силы.       И тогда Лушэн решил, что всё же должен убить Мань Шуцая. Мань Шуцай теперь был не просто врагом, уничтожившим его семью, он стал символом. Он должен был уничтожить этого человека, чтобы обрубить три тысячи нитей печали, чтобы дать Лун Сяну понять, что его любовь и ненависть — не детские игры.       Даже если придётся заплатить за это жизнью.       Но Мань Шуцая, конечно, было не так-то просто убить. А он не был героем из романа, который мог бы на расстоянии управлять летающим мечом и отрубать головы. Он всегда был серьёзен во всём, что делал, а теперь — тем более. Он боялся не того, что месть не удастся, а того, что умрёт позорной смертью и станет очередной шуткой в глазах Лун Сяна.       Целыми днями, сидя у воды и глядя на ветер, он мысленно убивал, что, конечно, было похоже на изобретение велосипеда в закрытой комнате. Получится ли что-то на деле, он не был уверен. Небеса, казалось, тоже устали от его долгих раздумий и послали хозяйку дома, чтобы подтолкнуть его. Хозяйка очень вежливо и деликатно выставила его за дверь.       Причина выселения была очевидна. Тринадцати-четырнадцатилетняя дочь хозяйки теперь почти не выходила из комнаты Лушэна. Он молчал, и она молчала, они сидели по разным углам. Лушэн с детства привык так сидеть с Яя и не видел в этом ничего особенного, а дочь хозяйки, глядя на его спину, предавалась мечтам. Мечтала она так сильно, что все её мысли были написаны на лице. И хозяйка, и соседи — все всё поняли.       Хозяйка, будучи вдовой, особенно дорожила своей репутацией. После безуспешных попыток вразумить дочь, она решила пожертвовать деньгами и прибегнуть к крайним мерам. Выселяя его, она чувствовала себя неловко и виновато, потому что Лушэн был прекрасным жильцом, и, по её наблюдениям, он был человеком порядочным и не флиртовал с её дочерью. Если уж и винить его, то только за то, что он был слишком красив, почти первый красавец в городе. Иногда он, засунув одну руку в карман, одиноко стоял у окна и смотрел на реку. Старые оконные рамы и каменная стена подчёркивали белизну его лица. Дикие цветы, пробивавшиеся из щелей в стене, тянулись к нему, и чем ярче они цвели, тем холоднее и печальнее казались его изящные черты. И сама хозяйка несколько раз засматривалась на такого господина Бая, понимая, что лисы-оборотни бывают и мужского пола.       Если бы хозяйка его не выгнала, он бы так и продолжал целыми днями, наевшись и напившись, мысленно убивать Мань Шуцая. Он и сам понимал, что такие фантазии — не выход, но не знал, как сделать первый шаг. Выселение хозяйки, словно по велению небес, помогло ему принять решение. Он аккуратно собрал свой маленький чемоданчик, отдал бумаги и книги дочери хозяйки, а постель, чайник и чашки оставил хозяйке. Дочь хозяйки до этого пять дней не разговаривала с матерью, а в день отъезда Лушэна рыдала навзрыд. А Лушэн, не оглядываясь, шёл вдоль реки к большой улице, не чувствуя особой грусти, лишь удивляясь, за что дочь хозяйки его полюбила. И ещё подумал, что, к сожалению, у него нет таких амбиций, а то он вполне мог бы стать зятем какого-нибудь богача.       Мань Шуцай, конечно, был в Пекине, но он не собирался ехать прямо туда, потому что в Пекине был и Лун Сян.       Сменив несколько поездов, он, в один солнечный день, прибыл в Тяньцзинь.       К этому моменту Лушэн уже несколько дней не менял одежду. Лицо он умыл, но побрился кое-как. Подбородок посинел, а над верхней губой пробивались усики, причём довольно модные. В таком потрёпанном виде он направился прямо в отель «Астор», чтобы найти временное пристанище и хотя бы привести себя в порядок.       Летом в отеле «Астор» было шумно, особенно на крыше, где часто устраивали танцы. Лушэн, с чемоданом в руке, спешил внутрь, но наткнулся на толпу молодых людей, выходивших наружу. Чувствуя себя грязным и неопрятным, он отступил в сторону, чтобы не сталкиваться с ними. С ничего не выражающим лицом он смотрел в пол и ждал, пока не увидел перед собой пару белых туфель на высоком каблуке.       Его взгляд быстро скользнул вверх, по стройным ногам, светло-фиолетовому платью с воланами, тонкой талии и белым рукам, и, наконец, остановился на лице. Он замер от удивления.       Он подумал, что видит Айлинь.