Игра в исповедь [457]

«Я играю роль в пьесе, но не знаю, какая это роль. Я только знаю, что я могу сыграть её хорошо. Играть её плохо — не в моей власти. Как я могу играть её, если не знаю, что это за пьеса?»

— Филип К. Дик

***

      Я медленно опустил дверную ручку, как если бы она была тяжёлым бременем, и перенёс весь вес своего тела на дверь.             Она с глухим стуком распахнулась, и я, словно сброшенный с высоты, жёстко упал на пол. Щека коснулась холодного чёрного мрамора, и в этот миг меня охватила слабость, незнакомая мне с тех пор, как ушла моя жена. Я чувствовал себя, как беззащитный котёнок, потерянный и трусливый, брошенный в мир, где нет тепла и защиты. Этот огромный комок в горле сжимает меня, как железные тиски, мешая дышать. Я, задыхаясь, произношу шёпотом: «Я так больше не могу...»       Какой же я трус, почему не нахожу в себе силы всё закончить? Почему я просто стою и смотрю, как жизнь проходит мимо? Почему продолжаю существовать, словно тень, лишённая света? Мысли метались в голове, как хищные птицы, когтями расцарапывающие мой разум. По привычке я пытался заглушить их, не желая осознавать своё состояние. Эти мысли, как бушующий океан во время шторма — не оставляют шансов на выживание. Я это знаю.       Забыв о причине своего визита, я, словно потерянный в бездне, разрывая глотку, воскликнул:       — Не могу... Нет... Хватит! Не могу так больше!        Мои слова, как крики утопающего, раздавались в пустоте. Я не находил сил встать с пола, и, скрутившись, начал биться головой о холодный, монолитный камень, пытаясь вырваться из этой бездны, что сжимала меня в своих объятиях.       В этой комнате сейчас только двое: я и забытая цель. Ки Хун сидит на полу, его рука прикована наручником к спинке кровати, он сам стал частью этого мрачного декора. Когда я влетел в комнату, он уже смотрел в сторону двери, его внимание, должно быть, привлекли мои вопли из коридора. Увидев меня, он оживлённо начал: «Где ре...» — но его слова обрываются, когда он осознаёт, что перед ним развернулась настоящая драма.       Некоторое время Ки Хун просто сидит в ступоре, его глаза полны недоумения и шока. Наконец, очнувшись, он скомандовал:       — Остановись, сейчас же!       Я вздрогнул, не вставая, повернул голову в его сторону, как будто его голос был ударом молнии.       — Где ребёнок, что ты с ним сделал?! — продолжил он, его голос полон ярости и страха.       Я смотрю на него опухшими глазами, каждое его слово пробивалось сквозь туман моего сознания, и мне было сложно переварить их смысл.       — Отвечай, сейчас же! — настаивал он, его требование звучало как приговор.       Я, с трудом собравшись, произнёс:       — Она в безопасности... Её покормили... Я... Я... Обеспечил ей медицинскую помощь.       Мой голос дрожал, но я старался говорить разборчиво, сдерживая слёзы, как мог, словно каждая капля могла разрушить хрупкий момент, который мы сейчас наблюдаем. На лице Ки Хуна, помимо не исчезающего ступора, вдруг проступило облегчение, как будто тень, долго давившая на его душу, наконец, отступила.       — Могу ли я верить тебе? — произнёс он тихим, печальным голосом, в котором звучала не только тревога, но и некое смирение. Он понимал, что моё слово — это единственный источник заветной информации, и, хотя этот источник вызывал у него сомнения, другого просто не было.       — Да... — ответил я, так же незвучно, будто каждое слово было тяжёлым бременем, которое я с трудом поднимал с пола.       Мы некоторое время молчали. Нарушая тишину лишь тяжёлым дыханием, я погрузился в мысли. Слёзы почти иссякли, оставив лишь следы на моём лице: опухшие красные глаза и покрасневшую кожу — я был жертвой какого-то невидимого страха. Я собираюсь с мыслями, пытаясь понять, что же мне делать дальше.       Ки Хун опустил взгляд на пол, и я мог лишь догадываться о той каше, что сейчас варилась в его голове. Я, и только я, был виновен в его нынешнем состоянии. Сколько страданий я ему причинил... И ради чего? Чтобы оправдать свой выбор, сделанный когда-то? Чтобы доказать себе, что все люди одинаково безжалостны и алчны? Нет, это бред. Это всё — бред, вымысел, плод больного воображения. Истинная причина была совершенно иной, и как я только мог...       — Что... Это сейчас? Что происходит? — его голос, полный любопытства, пересиливает ненависть, но остаётся глухим и мрачным, как тень, нависшая над нами. Он выдавливает слова, и я вижу, что Ки Хун истощён до предела.       Внезапное признание самому себе, как удар молнии, пробивает меня — я вот-вот снова расплачусь.       — Что это? Почему? — Ки Хун, поражённый, ожидал смерти, а теперь видит перед собой буйство красок на полотне моего тела, как будто я стал живым холстом, на котором написана вся моя боль.       — ...прости... Ки Хун, прости... — я повторяю эти слова, как мантру, в надежде, что они смогут хоть немного облегчить мою душу.       У него перехватывает дыхание, и я вижу, как гнев и замешательство переплетаются в его глазах.       — Да как ты смеешь, тварь?! — его разум отказывается признавать происходящее, и я в глубине души рад этому крику.       Не останавливаясь, я продолжаю свою мантру и пытаюсь подняться. Тело кажется чугунным, но я медленно встаю на четвереньки. Я слишком пьян, меня трясёт, голова болтается, опущенная вниз. Спустя несколько секунд я ставлю одну ногу, затем другую. Я встаю, опираясь на колени, и в этот момент задаю себе вопрос: так ли выглядит сверхчеловек? Ницше, как искушение, шепчет мне на ухо, и я не могу не утешать себя его трудами.       — Что же такое мораль? Мораль — это не просто набор правил, навязанных нам обществом, как оковы, что сковывают нашу душу. Нет, это нечто, гораздо более глубокое, более сложное. Я бы сказал, что это не просто система, а живой организм, который дышит, меняется и эволюционирует вместе с нами. В нашем мире, где, казалось бы, всё основано на абсолютных истинах, вдруг раздаётся громкий и резкий крик: «Бог мёртв!» Это не просто провозглашение, это крик души, который заставляет нас задуматься о том, что же мы на самом деле знаем о добре и зле. Мы, люди, оказались на распутье, и теперь нам предстоит самим определить, что такое мораль. Мы должны освободиться от оков, которые сковывают нас, от тех предрассудков, что навязываются нам с детства.       Но как же трудно это сделать! Мы привыкли к морали рабов, к смирению и жертвенности, к тому, что нас учат считать добром. Но разве это не проявление слабости? Разве не пришло время нам, наконец, поднять голову и заявить о себе? Мораль господ, как я её называю, — это мораль сильных, тех, кто не боится взять на себя ответственность за свои поступки, кто не боится быть самим собой, даже если это противоречит общепринятым нормам.       И вот, я задаю себе вопрос: что же такое воля к власти? Это не просто стремление к доминированию, это стремление к самовыражению, к творчеству, к жизни в её самом ярком проявлении. Мы должны научиться жить по своим правилам, создавать свою мораль, исходя из своих ценностей и опыта.       Но, увы, как же трудно это сделать! Мы окружены множеством голосов, которые шепчут нам, как жить, что делать, как думать. И в этом хаосе, в этой какофонии мнений, мы теряем себя. Мы забываем, что каждый из нас — это уникальный мир, и только мы сами можем определить, что для нас хорошо, а что плохо.       Я произношу эти слова, и мой язык заплетается, я заикаюсь, но, несмотря на это, я продолжаю свой монолог. Ки Хун, сморщившись в отвращении, смотрит мне в макушку, сверля её взглядом.       — А ты... Ты, Ки Хун, наклонился? Взял власть? Власть над своей жизнью, конечно... — эти слова не были язвительными, я искренне был заинтересован, хотя и знал ответ.       Он замер. Молча, Ки Хун опустил голову, осознав, что только я могу решать, когда он умрёт, а до каких пор ему жить.       — Зачем я тебе? — холодно и безнадёжно поинтересовался он, его голос стал тише и ещё мрачней. Да, он точно это понял.       Моё сердце обливается кровью, я поднял голову, наблюдая уже за его макушкой. Я снова вошёл в тот образ, так мне ненавистный. Грудь наполнилась, дыхание спёрло. Я тяжело выдохнул и, еле держа себя на ногах, сделал два шага в сторону Ки Хуна. Комната позволяла пройти не более четырёх шагов, и я уже плотно прижался бы к его голове коленями.       — Зачем я тебе нужен? Ради чего всё это? А ребёнок? Что с ним будет? — шептал он, и его слова, как удары молотка, сотрясали моё чугунное тело.       Я не мог ответить. Внутри меня разразилась буря, и я осознал, что причина моей одержимости игроком 456 оказалась лишь плодом больной фантазии, созданной для того, чтобы не признаваться себе в истинной сути своих желаний. Я не мог найти ответ не только для Ки Хуна, но и для самого себя. Мой разум так глубоко запечатал эту истину, что я не мог её извлечь. Но одно я знал точно: я уже не смогу вернуться к прежней жизни. Я был как та несчастная кошатница, у которой не осталось ничего, кроме её котов. Она просто существует и, хотя коты ей незачем, без них она не может продолжать своё существование.       — Ты — мой кот, Ки Хун, — произнёс я, с улыбкой, осознав хоть что-то.       Теперь он знает столько же, сколько и я. Произнося эти слова, я сел на корточки прямо перед его лицом, не отрывая взгляда от его макушки.       Ки Хун резко поднял голову и вопросительно посмотрел в мои глаза, полные решимости. Я был так счастлив в этот момент. Но счастье моё было недолгим. Резкий удар. Ки Хун свободной рукой ударил меня прямо в нос. Я не успел осознать, что произошло, как рухнул на пол. Внимание заторможено из-за алкоголя, и мне стало неожиданно приятно. Кровь, тёплая и живительная, растеклась по лицу.       — Какой кот?! — закричал он от безысходности.              Мозг человека устроен так, что при длительном бокетто он начинает жаждать действий, делать хоть что-то, а в его случае эти действия могли быть оправданы пугающими его сознание мыслями. Что бы сделал любой, если бы его назвали чьим-то «котом»? Я знал, что он считает меня псом, ведомым на поводу у ВИП-гостей. В чём-то он прав, но Ки Хун даже не догадывается обо всей правде.       — Я — пёс, а ты — кот, — прохрипел я. — Ты думаешь, кто мой хозяин?       Ки Хун оказался в ещё большем ступоре. Это звучит как бред, и я с ним согласен.       — Мои хозяева — это ВИП-гости? Нет. Знаешь, как отстроили такое огромное здание прямо в скале? Ты должен понимать, какими бы состоятельными ни были эти гости — даже они не стали бы тратить столько средств. А рабочие? Они же всё разболтали бы...       Ки Хун только смотрел на меня, лежащего с окровавленным лицом, а я, раскинув руки, смотрел в потолок.       — Мой хозяин — Система. А как ты думаешь, какая система может позволить себе такое? Государство. Им всё равно на порядок проведения игр. Неплатёжеспособные должники создают финансовые риски для банков и кредитных учреждений, что, в свою очередь, может привести к экономическим кризисам. Если большое количество людей не может выполнять свои финансовые обязательства — это может вызвать цепную реакцию, угрожая стабильности всей финансовой системы. Такой «мусор» не может даже налоги оплатить, не то что долги. А социальные последствия? Кражи, убийства, грабёж, вооружённые восстания... Ты же знаешь, да? Инвесторы отказываются вкладывать средства в экономику, а банк ужесточает условия кредитования, что затрудняет доступ к финансированию для добросовестных заёмщиков.       Говоря о добросовестных заёмщиках, я вспомнил, как бегал по банкам, унижался, но не мог нигде взять кредит на лечение жены. В какой-то момент я стал таким же «мусором».       — Каждый год правительство высылает нам круглые суммы только чтобы избавиться от четырёхсот пятидесяти таких неплатёжеспособных обуз — «мусора». Тебе не было интересно, почему налоговая даже не поинтересовалась, откуда у тебя столько денег? А банк, в котором лежали эти деньги, оказался наполовину государственным?       Ки Хун был раздавлен. Его глаза, полные недоумения, искали ответ, но не находили. Я, в свою очередь, чувствовал, как тёмные воды отчаяния затягивают меня всё глубже, и в этой бездне я понимал, что, возможно, только в этом безумии и есть моя истинная свобода.