Игра в исповедь [457]

      Я сидел в до боли знакомом автомобиле, разливая шампанское, и, казалось, весь мир вокруг меня сжался до размеров этого замкнутого пространства. Финал, которого я никак не ожидал, оказался не просто непредсказуемым, а поистине абсурдным. Этот игрок, столь интересный мне в начале, теперь предстал передо мной, словно жалкая побрякушка, потерянная в своих собственных иллюзиях.       — Поздравляю с победой! Отличная была игра! — произнёс я, стараясь сохранить спокойствие, и поднял бокал с шампанским.       Глоток этого игристого напитка был не более, чем издевательством, и я не мог не осознавать, как нелепо выглядит эта сцена. Победитель, этот грязный мусор, сидит с завязанными глазами, подавленный и потерянный, а я, словно какой-то безумец, поздравляю его с триумфом. Шампанское здесь вовсе не из-за праздничной атмосферы — это лишь способ заглушить собственные терзания, будто алкоголь мог смыть с меня всю ту грязь, что я накопил за годы.       — Для чего... вы это всё сделали? Для чего? — хрипел голос игрока 456, и в его вопросе звучала не только боль, но и глубокое недоумение.       — Ты же любишь скачки. Люди — те же лошади, лошади на скачках, — произнёс я, и эта мантра, знакомая до боли, вырывалась из меня, как нечто, что я ненавидел, но не мог отвергнуть. — Я не ожидал, что ты сможешь забежать так далеко.       Вспоминая, как впервые обратил внимание на игрока 456, когда он в общежитии пытался призвать окружающих к справедливости, когда игрок 101 безжалостно убил бедолагу, я не мог не усмехнуться. Как наивен он был тогда, как же я был слеп! А теперь, когда финал оказался таким, может, он и вправду особенный? Господин О Иль Нам сохранил ему жизнь намеренно, и в этом игроке было что-то, что заставляло меня задуматься.       Игрок 456 медленно повернул ко мне голову, его глаза были закрыты, но рефлекс заставлял его искать меня.       — Кто ты? Кто ты такой? — спросил он, и в его голосе звучала не только усталость, но и искреннее желание понять.       — Считай, что это был сон, и не самый плохой... Для тебя, — произнёс я, хотя на самом деле этот кошмар повторялся уже четвёртый раз.       Но этот раз был особенным: я впервые стал Ведущим, и всё подчинялось мне. На остров пробрался мой брат, и я, не раздумывая, выстрелил в него. Я находился в обществе, где никакая мораль или принципы не имели значения, и заставлял себя смотреть на первую игру, как наказание, как на способ искупить свою трусость. Может, я подталкивал себя к концу?       С предложением о посте Ведущего я почувствовал, что уже не смогу общаться с мамой и братом, даже прикладывая все усилия. Пусть они лучше думают, что я пропал без вести или умер. Брат, конечно, сделал бы всё, чтобы найти меня. Когда я стоял на той скале, он мог убить меня в любой момент. Я поддался слабости, предложив ему пойти с собой, не ожидая, что когда-либо придётся видеть своего брата в контексте этого чудовищного места. Я предложил ему идти с собой, не думая о последствиях, тогда главным была его жизнь. Он отказался, не желая верить в происходящее. Единственным выходом было ранить его и приказать спасти самому близкому в этом аду. Я тогда дико рисковал, позволяя ему упасть в воду. Но другого выхода не было, я так тогда думал.       — Кто ты? Кто... Ты? — снова спросил он, и я сам уже не знал, кто я.       Я молча надел маску, и газ заполнил салон дорогого лимузина. Он истерично спрашивал о моей личности, пока не уснул. Я снял маску, выпил половину бутылки, чтобы облегчить состояние.       Вытянув из кармана карточку с призом победителя, я задумался, куда бы мне её положить. Я смотрел на игрока 456, его окровавленные бинты, умело наложенные персоналом. Моё тело и душа были наполнены только болью, и чувство вины, от которого не спрячешься, терзало меня. Я чувствовал вину перед всеми, а особенно перед братом. Я успокаивал себя, как мог, удерживая всё в себе, не давая эмоциям никакого выхода. Я был зол на игрока 456. Он, как Христос, падший ангел, был символом всего того, что я потерял.       В порыве забытых чувств я взял карту, сел на игрока 456, открыл ему рот рукой в перчатке, сжав его окровавленные щёки. Моё лицо искривилось в судороге. Я пропихнул карту ему в глотку, и, поднявшись, отдал приказ к остановке. Лимузин остановился, я положил игрока себе на колени, открыл дверь и выбросил его из машины, как хотел бы выбросить из своей жизни всё то, что меня терзало.       Эти игры, наконец, завершились. Я, как и прежде, остался один, и, казалось, весь мир вокруг меня сжался до размеров этого мрачного лимузина, в котором я теперь находился. Раньше я жил в ночлежке для бездомных, и, как ни странно, это было единственным местом, где я чувствовал себя хоть немного защищённым от жестокости окружающей действительности. Я не мог объяснить матери и брату, откуда на моём счёте взялась эта сумма, которая, как тень, преследовала меня. Они должны были продолжать верить в то, что я — нищий, что я не способен на большее, чем жалкое существование на краю общества.       Долги, что я взял на лечение жены, оставались неоплаченными, и эта мысль была мне неприятна, но почти не волновала. Мама сильно переживала за меня, должно быть, боялась, что я что-то с собой сделаю. Я сам иногда думал об этом, но не хватало смелости, чтобы сделать решительный шаг в бездну. Я много читал, погружался в искусство, мечтая стать «сверхчеловеком», как когда-то говорил Ницше. Но как бы я ни пытался притупить чувство вины, оправдываясь моралью господ и рабов, моё состояние не улучшалось. Я оставался в плену своих собственных мыслей, как в тёмной комнате, из которой нет выхода.       Теперь же мне некуда было идти. Тяжело дыша, я развалился на сиденье лимузина, и, казалось, этот момент стал кульминацией всего, что я пережил. Мои глаза, полные усталости и безысходности, стремились закрыться, чтобы не видеть этот салон, но я заставлял себя держать их открытыми, как будто в этом заключалась моя последняя надежда на спасение и в то же время наказание. Я не мог позволить себе уйти в тень, не мог позволить себе забыть, что всё это — лишь временное затишье перед бурей, которая, как всегда, ждала меня за пределами этого автомобиля.       Я приказал остановить машину, и, не дождавшись, пока она полностью остановится, выбрался на улицу. Я оказался в районе Йоидо, где ночные огни, сверкающие в разгар лета, казались мне неуместными, как фальшивые улыбки на лицах людей. Вокруг царила атмосфера праздника, но для меня это было лишь напоминанием о том, как я потерял себя.       Голова кружилась, и я уже не помню, как добрался до ближайшего мотеля. Каждый шаг давался мне с трудом, как будто я тащил на себе тяжёлый груз, который не мог сбросить. Мысли метались в голове, как птицы в клетке, и я не мог найти покоя. Я чувствовал, как тьма, окутывающая мою душу, сжимает меня в своих объятиях.       «Я больше не Хван Ин Хо» — твёрдо решил я, словно произнеся это вслух, мог бы освободиться от оков, что сковывали меня. «Меня больше ничего не связывает с этим именем, с этой жизнью».       Я был готов оставить всё позади, как будто это могло бы избавить меня от чувств вины и страха, что терзали меня.       «Тогда кто я?»       Внезапно, среди ярких огней и шумных улиц, я наткнулся на человека, который, казалось, был не в себе. Он стоял на углу, его голос раздавался громко и настойчиво:       — Уверуйте в Иисуса! Он — ваш спаситель!       Его слова, полные страсти, резали воздух, как нож, и я невольно остановился, чтобы послушать.       «Спаситель?» — подумал я, иронично усмехнувшись. «Какой спаситель? Где был Он, когда я нуждался в помощи? Где был, когда я терял всё, что имел?»       Я смотрел на этого человека, его глаза горели, как звёзды, полные надежды, и в то же время я чувствовал, как его вера была для него единственным утешением в этом безумном мире.       Я не мог понять, как можно верить во что-то, когда жизнь сама по себе была такой жестокой и несправедливой. Но в то же время, в глубине души, я завидовал ему. Завидовал его способности находить утешение в вере, в том, что он мог обратиться к чему-то большему, чем он сам.       — Уверуйте в Иисуса! — продолжал он, и его голос звучал как призыв, как мантра, которая могла бы спасти меня, если бы я только позволил себе поверить.       Но я не мог. Я был слишком погружён в свои собственные терзания, чтобы услышать его слова. Я отвернулся и, не дождавшись ответа, пошёл дальше, оставляя его позади, как оставлял всё остальное в своей жизни.