Игра в исповедь [457]

      Я жил в том мотеле на протяжении двух месяцев, и каждый день, как в тумане, сливался с предыдущим. Время текло медленно, как будто оно само решило отдохнуть от суеты жизни. Я проводил дни, погружаясь в книги, и, как ни странно, в алкоголь, который стал моим единственным спутником в этом одиночестве. Иногда я навещал О Иль Нама и, глядя на его угасающее существование, осознавал, что всё имеет свой конец. Его состояние ухудшалось с каждым визитом, и я чувствовал, как жизнь покидает его, словно ветер уносит последние листья с деревьев осенью. В такие моменты я понимал, что смерть — это не просто конец, а нечто большее, нечто, что мы все должны принять.       В мои обязанности во время отпуска входила слежка за победителями игр прошлых сезонов. Обычно они выделяют на траур около месяца, а затем начинают новую роскошную жизнь, переезжая в другие страны, чтобы не вспоминать о пережитом. Это был своего рода синдром концлагеря, когда, выбравшись из ада, они стремятся забыть, будто это поможет им избавиться от кошмаров. Но это не касалось меня, как и, как я ожидал, господина Сон Ки Хуна. Он вернулся к жизни в нищете и затворничестве и, что особенно поразительно, отказался от призовых денег. Это было странное и даже трагическое решение, которое лишь подчёркивало его внутреннюю борьбу.       Новые обязанности призвали меня раньше, чем обычно. Я, Ведущий, занимался подбором игроков, и мне помогал Гон Ю. Этот этап занимал около месяца и, как ни странно, Корея была полна нужными нам кадрами. Люди, готовые участвовать в этих играх, часто имели крайне мало времени: кто-то смертельно болен, кто-то бежит от коллекторов, а у кого-то просто нет места, куда можно было бы вернуться. Семейные проблемы становились катализатором и, когда один из членов семьи начинал зависеть от нашей цели, все сомнения исчезали, будто их и не было.       Следующий этап — вербовка. Этим занимались пять человек: двое из них вербовали персонал, а трое — игроков. На протяжении большинства этапов я и некоторые операторы находились в офисе в Сеуле, в то время, как остров оставался под защитой береговой охраны. Опасно создавать большую тепловую активность в течение долгого времени, и я старался не привлекать лишнего внимания. Я придумывал новые игры и контролировал все процессы закупки материалов и производства. У меня было несколько помощников, но доверять большому кругу лиц такую информацию было рискованно. Я старался брать на себя как можно больше работы, возможно, боясь доверять операторам, а может, просто желая погрузиться в работу, чтобы на время забыть о своих личных терзаниях.       Работа с архивами и бумагами занимала около трёх месяцев и, казалось, этот этап подходил к концу. Обычно к этому времени все победители начинали новую жизнь, но игрок 456 по-прежнему не потратил больше десяти тысяч вон. Это был интересный случай, и господин О Иль Нам спрашивал о нём при каждом моём визите. К концу декабря я получил интересное поручение — пригласить Сон Ки Хуна на встречу с его «канбу». В план создателя входило попросить продавщицу цветов предложить господину Сону купить у неё цветок, к которому я привяжу приглашение. Это было как финальное испытание его эмпатии и сопереживания.       Я так и сделал. Господин Сон, конечно, выручил бедную женщину, чему я не удивился. Мой интерес к игроку 456 рос с бешеной скоростью. Его судьба чем-то напоминала мою, и в этом было что-то зловещее и притягательное. Мы оба чувствовали одинаковую боль, но я был виновен по-настоящему, а он лишь вышел один, хотя и пытался сделать всё, чтобы забрать с собой друга. Он даже был готов отказаться от приза, чтобы спасти игрока 218 и 067, чем поразил ВИП-гостей.       Всё это заставляло меня задуматься о том, что значит быть человеком в этом мире, где жизнь и смерть, надежда и отчаяние переплетаются в неразрывный узел. Я чувствовал, как тьма, окутывающая мою душу, сжимает меня в своих объятиях, и в то же время понимал, что, возможно, именно в этом и заключается наша истинная природа — в борьбе, в стремлении к свету, даже когда вокруг царит мрак.       Я наблюдал за тем, как Ки Хун с трепетом в сердце читал приглашение. Его глаза, полные изумления, словно распахнулись навстречу чему-то неведомому, а притупившаяся мимика, что так долго оставалась в тени, вновь расцвела, как весенний цветок, пробивающийся сквозь снег. Моя собственная реакция на это приглашение, на возможность стать офицером, была почти такой же. Мы становились всё ближе, хотя он и не подозревал о моём существовании, о том, что я, как тень, следил за его судьбой.       После той встречи с создателем игр, о которой господин Сон так грезил, он, вероятно, полагал, что игры закончились. Нет создателя — нет и игр.       Ки Хун, наконец, выполнил своё обещание, данное 067, и пожертвовал значительную сумму матери 218. Он предложил ей сироту вместо потерянного сына, и в этом жесте заключалась его искренняя вера в то, что он должен был сделать для Сан Ву. Игрок 218 отдал свою жизнь, чтобы его мать имела шанс на достойное существование, и Ки Хун, как истинный человек, не нарушил планы расчетливого игрока 218.       А я, после смерти распорядителя, сразу же отправился на остров, где предстояло заняться ремонтом помещений и строительством множества локаций. Работы было много, и в ней я находил утешение, возможность притупить свои страдания, которые, как острые шипы, терзали мою душу.       Завершив все дела в Корее, Ки Хун был готов отправиться в США к дочери, он был готов жить ради Ка Ён. И вот он уже в аэропорту, такой яркий, такой живой, говорит со своей дочерью, как в прежние времена. Но вдруг резкий и знакомый хлопок привлёк его внимание. Гон Ю, как мне позже доложили, должен был вручить приглашение последним игрокам нового сезона. Ки Хун, увидев его, бросил всё и помчался за вербовщиком, как будто в его сердце что-то перевернулось. Господин Сон действительно думал, что игры закончились, и никак не ожидал увидеть, как Гон Ю вновь оприходует новую жертву.       Не знаю, как именно это произошло, но вскоре поступил звонок. Оператор, подняв трубку, позвал меня, как ошпаренный. Такого никогда не было. Взяв трубку в руки, я услышал голос игрока 456, как я его тогда назвал. В тот же миг я приказал оператору вывести на экран местоположение господина Сона. Как оказалось, он каким-то образом получил визитку и, уже поднимаясь по трапу в самолёт, остановился и позвонил нам, заявив о мести.       — Я не лошадь, я — человек, и поэтому хочу знать, кто вы все такие и зачем творите с людьми такое зверство. Знаете... Я никогда не прощу вам того, что вы сделали!       В тот день я особенно следил за ним, поскольку он должен был покинуть Корею. Стоило лишь на несколько минут оставить его без внимания, как он сам привлекал его к себе. Я уже почти разочаровался в нём, но тот звонок изменил всё.       Теперь я понимал, что в глубине души был безмерно рад этому звонку. Долг приказывал мне остановить его, заставить сесть в самолёт, и это меня пугало, но я не мог поступить иначе. В тот момент у меня появилась надежда. Конечно, я не смог убедить Ки Хуна улететь из Кореи. В тот же день маячок пропал, ему хватило ума и смелости вытащить его. Это не составило для меня проблемы. Я немедленно установил более тщательную слежку, зная о каждом его шаге. Даже жизнь брата не была мне настолько интересна. Одержимость нас объединила. Мы оба жаждали встречи друг с другом, как два потерянных корабля, блуждающих в бескрайних водах судьбы. У меня появилась цель и смысл существования.       Две года — и всё это время как в тумане; нет, не просто, как в тумане, а словно в сплошной, вязкой мгле, которая не даёт дышать, давит на грудь и расширяет бессмысленную тревогу до размеров вселенной. Моя одержимость не ослабевала — она как бы утолщалась, нарастала, превращаясь в некую плоть и разум одновременно; я чувствовал, что она входит во всё: в утро и в ночь, в каждое движение и каждую мысль. Сон Ки Хун — о, этот сон! — стал приходить ко мне чаще прежних кошмаров, которые, бывало, терзали меня годами; и в том сне, как в зеркале, отражались все мои прежние муки и все мои будущие страхи, так, что я просыпался с дыханием быстрым, с руками холодными, с чувством, будто внутри меня что-то разламывается и не склеивается вновь. Я видел в этом жесточайшую иронию. Хоть я и не признаю существование судьбы, но это совпадение вызывало истерический смех.       Господин Сон — его состояние усугублялось постепенно и неумолимо, не то чтобы он не понимал этого, — он понимал и мучился пониманием, которое хуже любого наказания: ибо он не мог простить себе; не мог отпустить ту тяжесть, те события, что лежали на нём, словно кандалы на ногах. Ему казалось — и тут было что-то почти религиозно-иррациональное в его заблуждении — что каждая смерть на том проклятом острове как бы продлевает его собственную жизнь; продлевает! Как будто кому-то назначено жить ценой чужого гибельного истощения, — и он сам, не желая того, стал адептом этой мерзкой веры. Я знал это не только по его состоянию, я знал подобное потому, что чувствовал то же самое: ту же кровавую жалость к собственной спасительности, ту же уродливую мысль, что чья‑то погибель — залог моего завтра.       Он сознавал, что игры не прекратились; но, увы, выбрал путь недостойный и неэффективный, — тосковавшее, опустившееся сознание не давало ему критической мысли; перманентная, стойкая депрессия отняла у него ту ясность, в которой лежат осторожность и смекалка. И вот — каким-то слабым, почти бредовым образом — он расходовал силы, время и средства на то, чтобы какая‑то шайка бандитов, каких можно встретить под сводами шумного метро, разыскала Гон Ю; он поручал низменным людям заняться тем, что требовало тонкости, хитрости и, главное, терпения. Ах, как легко ломается разум, когда в него въедается тоска!       Тогда-то — это было не внезапно, но как будто насущно, неизбежно — я решил: хватит; довольно того, чтобы держать это всё в себе, довольно позволять этому человеку гибнуть от своих мук; я захотел дать о себе знать и не в смысле пустой хвастливости, а в смысле тёплого, мучительного вмешательства. По моему указанию Гон Ю занимал место на задворках той сцены, которую я устроил: он поджидал очередного игрока прямо под носом у людей Ки Хуна — там, где прохожие шелестели бумажными билетами, где запах гари смешивался с запахом человеческой усталости; Гон Ю стоял в тени, с лицом простым и спокойным, как у человека, которому сказали быть спокойным, и в его глазах была та покорность, какую имеют только те, кто исполнен чужой воли. Я дал ему приглашение, аккуратно адресованное Ки Хуну; визитка была составлена не с холодной расчётливостью, а с той тонкой, почти детской хитростью, которой пользуются люди, когда хотят вывести из тупика давнюю игру.       Встреча была назначена на тридцать первое октября — и тут я показал себя игроком, знающим дни и знаки: это его день рождения; как никто другой я понимал: при той встрече игрок номер 456 непременно почувствует тянущее желание вернуться в игру. Может ли быть более тонкий инструмент для манипуляции человеческим стремлением? Я точно знал: игра начнётся на следующий день; и в любой момент я мог, если бы того пожелал, отвезти его на остров — я хотел этого и давно выстраивал для него планы, планы такие, которые иногда казались мне безжалостными, а иногда — спасительными.       Посыльные — те самые, что передают вести с улицы в тёмные кабинеты розового мотеля — тут же доложили своему начальнику о Гон Ю. И какая-то тварь радости, та самая улыбка, что не сходила с моего лица, появилась тогда, когда я наблюдал за реакцией Ки Хуна: его глаза впервые в течение долгого времени наполнились каким‑то живым, болезненным удивлением. Он, казалось, ощутил, что обрёл след; но вместе с этим в его облике зияли тоска и страх, и я, видя это, улыбался не столько из злорадства, сколько из глубокой, противной радости сведения счётов, которые давно уже были спрятаны в моём сердце.       О, какова была натура Гон Ю — не человек уже, а вероучитель, апологет, святой в собственном сумасшествии. Для него философия Иль Нама была не просто идеей — она была жизнью, смыслом дыхания и тем единственным правом на существование. И кто бы ни дерзнул опровергнуть её — тот для него был не оппонентом, а палачом, посланцем смерти. Потому он и совершал свои «опыты» — тунец в руке, что не знает жалости, — ибо вера, ставшая сущностью, требовала доказательств, а доказательство требовало жертв. Я, в слабости своей и в тщеславии — ах, как я почти что не хотел признать этого вслух! — дал ему разрешение на финальную проверку. И не думайте, что это было решение легкомысленное: пригласить на разговор Ки Хуна — позволялось не каждому, и Ки Хун должен был заслужить это приглашение так же, как заслуживают слушание святого или приговор суда.       Я сознавал, и сознавал остро, как будто меня дёргали за язык, что моя одержимость — нечто болезненное, неправильное. Я хотел от неё избавиться — желал желать избавиться, что страннее и мучительнее, — этот парадокс, этот почётный афоризм, — «хотеть желать» — это выдумал в часовне французский философ Жак Лакан. Порой мы путаем истинное желание с желанием самого желания — и кто бы мог подумать, что это пустота манит так неумолимо. Я разрешил Гон Ю любые способы проверки: он в этом был мастер, знавший, как пронзить дух насквозь. Как мне позже доложили, он предложил игроку 456 сыграть в русскую рулетку — но не крутя барабан. Предложение простое, нечеловечески хладное, как приговор: не шутка судьбы, а испытание на веру. Игрок 456, надо сказать, согласился: для него это было беспроигрышно. Если умрёт сам Ки Хун — он простит себя, ведь справедливость постигла его смертью. Если выживет — получит ту информацию, которую жаждал более всякого сокровища.       И вот в чём странность и трагедия: вдруг, как молния, осознание в одном человеке чего‑то высшего, чем животный инстинкт — неразумно, божественно и страшно — оказалось для Гон Ю равносильным смерти. Вся его жизнь была на идеалах Иль Нама, и если эти идеалы подверглись сомнению, то не оставалось ему иного выхода, как лишить себя жизни. И он выстрелил — не крикнул о возмездии, не заплакал, а просто, с той спокойной решительностью, какой могут добиться только фанатики, снял с себя бремя и ушёл. И опять, как злой фокус судьбы, удача была на стороне игрока 456.       Три месяца, три месяца я жил, как заточённый при свете, считая каждый день, каждую минуту, — и в моих мыслях плелись планы на любую возможную ловушку, какая только могла родиться в голове у Ки Хуна. Всё это было, как партия в шахматы, где каждая фигура — человек и каждая мысль — ход. Самое вероятное течение событий казалось мне ясным: сперва требование — прекратить игры, затем, от сломанных нервов и от огня в сердце, попытка похищения — остановить всё силой. Далее требование снова вернуть в игру. Я знал это — я и сам, быть может, поступил бы так в пылу воспламенённых нервов и обожжённой души. Так и случилось.