Игра в исповедь [457]

***

      — Игрок четыреста пятьдесят шесть, помните? Однажды мы разговаривали в этой машине, — я заготовил эту фразу заранее.       Моё сердце колотилось, словно в предчувствии грядущей беды и триумфа, и в груди моей всё сжалось от тревоги и ожидания.       — В этой? Шикарная. А я тогда и не заметил, — процедил Ки Хун с холодной усмешкой.       — Я искренне желал вам добра, надеялся, что вы всё забудете и заживёте счастливо, — сказал я со свойственной Ведущему интонацией, которая казалась мне тогда чуть ли не святой. Тогда мне казалось, что в этом есть хоть доля правды.       — Не знал, что вы за меня так переживали. Я тронут до глубины души, — Ки Хун прибегал к сарказму то-ли, чтобы заглушить тревогу, то-ли для иллюзии контроля — мне это было очевидно.       — Вам стоило сесть в тот самолёт — это лучшее, что вы могли сделать, — сухо и отрепетированно ответил я.       Часто я представлял себе: что было бы, если он всё-таки сел бы в тот самолёт? Уже сейчас мне кажется, что эта фраза оказалась такой точной — словно предсказание судьбы.       — Я не забыл, что вы мне тогда сказали, поэтому я так хотел с вами встретиться, — он стал говорить искренне.       — Что же, вот мы здесь. Говорите, что хотели сказать. Что вам нужно? — мурашки расползлись по моему телу от предчувствия и тревоги.       — Остановите игру, — произнёс он вдруг с внезапной решимостью.       — Игру? — переспросил я, осознавая всё: разворачивается мой любимый сценарий. Я жаждал подтверждения своей правоты из его уст.       — Да, вашу игру! Которая продолжается по сей день, — его слова были мёдом для моего тщеславия и солью на раны.       — Мы лишь создали её. Все вы решили играть добровольно, — мантра или аксиома выскочила у меня из уст с особенной уверенностью; так часто повторял её бездумно, что перестал замечать смысл.       — Не пудри мне мозги! Вы манипулируете людьми, оказавшимися в тупике, — он говорил от сердца; его голос звучал, как крик боли и ярости одновременно, — доводите их до смерти и наслаждаетесь этим. Думаешь их «добровольное участие» превращает эту вашу паскудную игру в благотворительную акцию?       Тогда он был искренен, а я представлял холодный расчёт — так мне казалось тогда. Он думает, что я такой же, как обитатели острова — дикий зверь; но я сам бы не отказался стать им полностью.       — Они просто неудачники, — говорил я чётко и без колебаний, — проигравшие, мусор, — те, кто выбыл из соревнования.       Я говорил так часто и уверенно, что почти поверил сам себе.       — Пока мы разговариваем, в этот мир тоннами выбрасывается новый мусор, — я чувствовал свою искренность. — Вы всё ещё не понимаете? Пока не изменится мир — игра не закончится.       — «Так устроен мир. Прими это и заткнись»? Эта фраза придумана такими же, как ты. Для вас люди — это лошади на скачках. А вы — хозяева этих лошадей.       — Вы стали куда красноречивее, — заметил я с внутренним восторгом. — И что же? Ваш план — убедить владельцев лошадей прекратить скачки?       Меня распирало от восторга: ведь всё было ясно, как день. Ничто не могло меня переубедить.       На перекрёстке наш снайпер прострелил колеса машинам, преследовавшим нас — это было слишком очевидно даже для слепого. Ки Хуну доложили об этом так же быстро, как и мне. Оставался только автомобиль моего брата: прошлой ночью наши люди прикрепили к нему устройство — оно мешало ему продолжать путь. Мне стоило только нажать кнопку… Обстрел был опаснее.       — Вы что же? Намеревались меня похитить? — снова разрывалась от восторга грудная клетка.       Ки Хун не был готов к такому развитию событий. Паника охватила его мгновенно: он сделал выстрел в бронированное стекло.       — Остановите машину! — крики отчаяния и паники разнеслись по салону.       — Думаете, пистолет поможет вам остановить игру? — ворвался я в поток событий; смеяться над Ки Хуном было так просто… Какие бы душевные изменения он ни претерпел — всё равно остался наивным балбесом.       — Дайте мне ещё раз сыграть, — заветное требование.       — Вы хотите сыграть в игру? — я снова ждал подтверждения.       — Верно, — он сказал твёрдо, — я ещё раз хочу сыграть в игру.       — Вы ведь только что просили меня остановить игру? — это походило на игру хищника с жертвой.       — Если я вернусь в игру, — продолжал он, — это явно позабавит толстосумов… Которых вы обслуживаете… Так давайте! Пустите меня в игру!       Когда Ки Хун действительно попросил участвовать снова, — у меня пропал дар речи. Нет-нет… Не удивление! Это было не удивление вовсе; скорее — нечто другое: глубже и тупее… Словно кто‑то зажал моё горло рукой старшего брата: грудь наполнилась чувствами… И я забыл дышать.       Маска моя стала частью меня: ни красоты ни защиты она не давала — лишь оболочка… И лицо скривилось судорогой, признавая своё внутреннее уродство.       «Что я творю?» — вопрошал я сам себя вслух. Вопрос этот звенел в ушах, как колокол в пустом храме.       «Нужно всё остановить! Нужно порвать этот круг!»       — Что вас смущает? Испугались? Боитесь проиграть мне, как О Иль Нам? Он не хотел признавать этого до самой смерти… Он знал, что тому бездомному помогли, но отказывался посмотреть в окно. Но всё же. Испуская последний вздох, я уверен, он знал, что проиграл.       — Вы смотрели «Матрицу»? Выбери они синюю таблетку, — жили бы себе спокойно. Но они решили поиграть в героев и выбрали красную… А вы считаете себя героем, способным изменить мир?       Моя последняя надежда была раскрыть ему глаза прежде, чем станет слишком поздно…       — Я покажу тебе, что мир не всегда такой, как вам хочется, — произнёс он тихо и твёрдо.       Ки Хун оставался непреклонен: его упрямство было непоколебимо, как скала.       Ах, почему же я так привязан к таким упрямым и несговорчивым людям? Почему они возбуждают во мне то самое болезненное желание показать, доказать, стесать, сломать? Я не знал ответа; знал лишь, что в моей груди кипела ненависть, жалость и какой‑то ледяной восторг от мысли о том, что могу управлять их судьбами.       — Что ж… Будь по вашему.       Газ заполнил салон. После того, как он уснул, я открыл окно и поприветствовал игрока словами: «Игрок четыреста пятьдесят шесть, с возвращением в игру».       Я смотрел на него спящего… И ухмылялся, как хищник над добычей, которая лежала прямо перед ним. В этой маске уже не было ни Ин Хо, ни человека — лишь роль назначенная свыше.       Мои язвительные речи — готовые, отточенные, как скальпель — я заготовил заранее. У меня было предостаточно времени на злобу и на расчёт. Предстоящий разговор казался мне актом мазохизма: как не позволить ране зажить, постоянно рассекая плоть и снова разрывая выдающийся край, чтобы почувствовать, что ты ещё жив, а это самое страшное наказание. Я жаждал этого разрыва и одновременно, как бы в насмешку, желал прекратить.       И вот — свершилось самое страшное, свершилось то, чего я боялся и к чему стремился: я решил следовать своему плану. Я видел перед собой не только ход и ответную реплику, а картины, сцены, отдельные мгновения, как череду злодеяний, и во всём этом — не холодное расчётливое зло, а дрожащая, дрессированная слабость, смешанная с неукротимой волей. Страх и предвкушение смешались в один кинжал, и я, дрожа, приготовился нанести удар. И в это мгновение, если бы кто‑нибудь осмелился спросить меня прямо, кто я — мучитель или мучимый — я сам не знал бы, что ответить.