Часть 25. Ты - моя вера.
19 сентября 2025 г., 21:30
Примечания:
Похоже читателей не будет((
«Наивысшая форма власти — это право на произвол».
Станислав Ежи Лец
***
Стук замер в воздухе, не растворился, а застыл, как ядовитый кристалл, в густой тишине комнаты. Он вибрировал в барабанных перепонках, отдавался в висках тупым, нарастающим гулом. Этот звук был грубым, чужим, абсолютно инородным телом в нашем только что рожденном, хрупком микрокосме из боли и прикосновений. Я замер, рука всё ещё тянулась к щеке, где секунду назад чувствовала жар его кожи, а теперь ощущала лишь ледяную пустоту отсутствия. Его дыхание, ещё секунду назад тёплое и неровное у моей шеи, теперь стало холодным, ровным и беззвучным. Я видел его спину — напряжённую, готовую к прыжку, — и понимал, что тот человек, который только что дрожал в моих руках, исчез. Его заместил кто-то другой. Солдат. Стратег. Сосредоточенность хищника, которого отвлекли от добычи. Или зверь в клетке, почуявший охотника. Его взгляд, острый и собранный, скользнул по мне, приказывая молчать, и устремился к дипломату. Пальцы, только что с такой силой впивавшиеся в мою спину, теперь бесшумно отстегнули замки. Он не суетился. Его движения были выверены, лишены малейшего лишнего усилия. Он достал оттуда пистолет — тот самый, что я когда-то видел в его руке, — и беззвучно передёрнул затвор, проверяя наличие патрона в патроннике. Металл тускло блеснул в сером свете, пробивавшемся сквозь щели ставней. Зрелище было одновременно отталкивающим и гипнотизирующим. Это была его природа. Его язык. И он говорил на нём лучше, чем на любом другом. Стук не прекращался. Звук был оглушительно громким в давящей тишине. Потом его взгляд упал на меня, на моё, вероятно, перекошенное ужасом и замешательством лицо, на мои дрожащие руки. Он снова взмахнул рукой, указывая на дверь. — Кто там? — спросил я, и мой голос прозвучал сипло от невысказанных слов. В то же время внутри всё сжималось в комок ледяного страха. — Вы живы? — донёсся нервный голос за дверью, и в нём послышалась тревожная нота. — Это Джун Хо. Нам нужно срочно поговорить. Пожалуйста... Ин Хо мотнул головой в сторону двери, его взгляд был неумолим. В нём была тревога. Но было и легкое раздражение, и усталое ожидание. Открывай. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими, неровными ударами в висках. Каждый стук в дверь отзывался внутри меня эхом боли, похожей на удары тупым ножом. Джун Хо. Джун Хо. Джун Хо. Имя звенело в голове, как навязчивый, сумасшедший мотив. Что ему нужно? Почему он здесь? Он что, видел? Следил? Он пришёл за ним? За мной? Мысли путались, наскакивая друг на друга, рождая самые дикие, самые параноидальные сценарии. Может, это не Джун Хо. Может, это они. Система. Они нашли нас. И стучат так обманчиво-вежливо, играя с нами, как кошка с мышкой. Я вздохнул и побрёл к двери. Ноги были ватными, но не от страха, а от резкого, болезненного возвращения в реальность из того эмоционального потусторонья, где мы только что находились. Я сделал шаг, потом другой. Ноги подкашивались. Каждый шаг отдавался в пустоте под рёбрами. Я чувствовал себя марионеткой, которую дёргают за ниточки, и одновременно соучастником преступления — попытке быть человеком. Мы только что переступили какую-то невидимую черту, и теперь этот стук смывал её, возвращая всё на круги своя. К реальности. К опасности. К тому, от чего мы пытались спрятаться в этом затхлом склепе. Я посмотрел в глазок. Искажённое рыбьим глазом лицо Джун Хо показалось мне одновременно знакомым и чужим. Оно было бледным, осунувшимся, глаза лихорадочно блестели. В одной руке он сжимал тот самый конверт, что я оставил в одеяле. В другой — он держал ребёнка. Девочка была завернута в чистое розовое одеяльце, её личико было мирным, спящим. Сюрреалистичная картина: полицейский с младенцем на пороге мотеля-развалюхи. Я медленно, со скрипом повернул ключ и отодвинул засов. Дверь подалась внутрь. Джун Хо стоял на пороге, не решаясь войти. Его взгляд скользнул по мне, заметил мои помятые вещи, моё раскрасневшееся лицо, и устремился вглубь комнаты, где у стола, облокотившись о него с видом полного, почти скучающего спокойствия, стоял его брат. Он замер, увидев фигуру Ин Хо, стоящую вполоборота. Он держал одну руку за спиной, где был спрятан пистолет. Выражение лица Джун Хо трудно описать. В нём было и облегчение, и ярость, и неподдельный ужас. Он словно увидел призрака. Призрака, которого искал вечность. — Ин Хо, — выдохнул он, и это было не имя, а факт, полный неверия.***
— В его голосе было больше упрёка, чем шока, — холодно поправил Ин Хо, прерывая рассказ Ки Хуна. Его слова звучали, как резкий удар по стеклу, пронзая гнетущую атмосферу, которая окутала комнату, словно тёмное облако, готовое разразиться бурей. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь монотонным шёпотом дождя, который стучал по окнам, как настойчивый напоминатель о том, что мир за пределами этой комнаты продолжает существовать, несмотря на их внутренние терзания. Ки Хун, сидя в низком продавленном кресле, чувствовал, как его сердце бьётся в унисон с каплями, падающими на землю. Его голос, прежде полный жизни, теперь звучал тихо и неуверенно, как будто он боялся, что каждое слово может вызвать новую волну недовольства. Он взглянул на Ин Хо, и в его глазах читалось нечто большее, чем просто страх — это была глубокая печаль, смешанная с надеждой. Режиссёр Хван, сидящий за столом с интересом наблюдал за этой сценой, его глаза сверкали, как искры в темноте. Он, казалось, был полон вдохновения, готовый уловить каждую ноту их взаимодействия, как музыкант, жаждущий создать шедевр из хаоса. — Продолжайте, Ки Хун, — произнёс он, его голос был полон воодушевления, словно он чувствовал, что именно сейчас рождается нечто важное. — Я хочу услышать, что было дальше. Ки Хун, ощутив поддержку, собрался с силами, и, несмотря на гнетущую атмосферу, в его голосе зазвучала новая решимость.***
— Джун Хо, — голос Ин Хо прозвучал ровно, с лёгкой, почти издевательской учтивостью. Он не сделал ни шага навстречу. — Ты, как всегда, отличаешься безупречным чувством такта. Входи, не стесняйся. Проходи в наш скромный будуар. — Ты… жив, — продолжил брат, игнорируя его слова. Он сделал шаг внутрь, и дверь закрылась за ним, снова отрезав нас от мира. — Ты жив, и ты… здесь. С ним, — его взгляд снова вернулся ко мне, и в нём читалось недоумение, граничащее с отвращением. Он не понимал этой связи. Не мог понять. — Чего ты хочешь? — Ин Хо не сдвинулся с места. Его поза была расслабленной, но каждый мускул был готов к действию. — Ребёнок здоров. Деньги есть. Документы в порядке. Что тебе ещё нужно? — Что нужно? — Джун Хо фыркнул, и в его голосе впервые прорвалась злость. Он аккуратно, почти бережно переложил ребёнка в одну руку, а другой ткнул пальцем в конверт. — Мне нужно объяснение, брат! Что это за цирк? Ты исчезаешь, ты становишься… кем ты стал! Потом присылаешь мне какого-то своего прихвостня с младенцем и деньгами? Как скупой рыцарь, который кидает милостыню из-за угла? И потом… ты здесь. В этой дыре. С ним. Что это, Ин Хо? Ты что, сбежал со своим… Своим любимым игроком? Или это не игрок? Это оно так, да? Его слова висели в воздухе, тяжёлые, ядовитые. «Любимым игроком». Они резали слух своей пошлостью, своим несоответствием той адской сложности, что была между нами. Это был взгляд со стороны. Упрощённый, примитивный, сводящий всю нашу боль к какой-то грязной интрижке. Я видел, как скулы Ин Хо напряглись. Он сделал шаг вперёд, и теперь я видел его профиль. Холодный. Непреклонный. Ин Хо усмехнулся — сухо, беззвучно. — Это тебе подарок. Ребёнок нуждался в опеке. Ты — в стимуле перестать рыскать по моим пятам. Я совместил приятное с полезным. Что тебя смущает? — Меня смущает это! — Джун Хо взмахнул свободной рукой, указывая на меня, на комнату, на нас обоих. Его смущение постепенно перерастало в злость. — Ты здесь. С ним. В этой… конуре. Ты, который привык к пятизвездочным люксам на острове и бронированным лимузинам. Это что, новый каприз? Завел себе питомца? Игрушку для развлечений в свободное от работы время? Или как это называется? Слова «питомец» и «игрушка» обожгли меня, но не потому, что были оскорбительны, а потому, что были так чудовищно далеки от истины, но в то же время так близки. Они сводили всю нашу сложную, мучительную связь к уровню пошлой мелодрамы. Ин Хо не изменился в лице. Он лишь приподнял бровь. — Мои развлечения — не твоя забота, братец. А то, что выглядит как конура, может быть прекрасным операционным штабом. Наблюдение требует неприметности. Или ты предпочел бы, чтобы я следил за господином Соном из соседнего с ним номера в «Лотте Отеле»? Он говорил так убедительно, так спокойно, что я почти поверил сам. Да, конечно. Наблюдение. Работа. Все для протокола. — Наблюдение? — Джун Хо фыркнул с недоверием, но в его уверенности уже появилась трещина. Версия брата была слишком логичной. — Он что, под подозрением? И как ты это так говоришь? — Все победители под подозрением, — парировал Ин Хо, его голос стал холоднее. — А он выиграл дважды. Моя работа — обеспечивать, чтобы их подозрительная активность не навредила… бизнесу. Господин Сон проявляет определённый интерес к играм. Моё присутствие здесь — превентивная мера. А твоё присутствие здесь — досадная помеха в этой мере. Он сделал шаг вперёд, он был вооружён и выглядел спокойно, в его позе появилась неоспоримая авторитетность. Авторитетность человека, который привык, что его слова — закон. — Ты получил то, что хотел? Подтверждение, что я жив? Ребёнка и средства на его содержание? Теперь ты можешь идти и играть в счастливую семью. Оставь меня. Джун Хо покачал головой, но его пыл заметно поугас. Логика брата была железной для шокированного усталого сознания. А его собственные подозрения насчет чего-то большего казались на её фоне глупыми и непрофессиональными. — И всё? Только это? Ты просто… останешься здесь. С ним. — До тех пор, пока это будет необходимо, — Ин Хо кивнул. — И чтобы у тебя больше не возникало искушения меня искать, запомни: следующее моё появление в твоей жизни будет куда менее… щедрым. Я ценю свою приватность. Ты нарушил её. Не делай этого снова. Это прозвучало как окончательный приговор. Вежливый, но не допускающий возражений. Джун Хо посмотрел на ребёнка у себя на руках, потом на меня, на моё, вероятно, совершенно потерянное лицо, и наконец — на брата. Он видел в его глазах не угрозу, а холодную, непробиваемую уверенность человека, полностью контролирующего ситуацию. — Уходи, Джун Хо. Забудь, что видел меня. Возьми ребёнка, живи своей жизнью. Это не твоя война. — Не моя война? — Джун Хо рассмеялся, и смех его был горьким, истеричным. — Ты втянул в свою игру полгорода! Ты устроил бойню! А теперь говоришь мне — это не моя война? Я полицейский, Ин Хо! Я годами искал тебя! Я не могу просто так взять и забыть! — Ты должен, — голос Ин Хо стал тише, но в нём появилась стальная опасность. — Если хочешь жить. Если хочешь, чтобы жила она, — он кивнул на ребёнка. Джун Хо покачал головой, и в его глазах появилось что-то похожее на жалость. — Ты не Ин Хо — ты точно такой же, как те твари. Все угрозы и манипуляции. Ничего не изменилось. — Ничего и не могло измениться, — резко парировал Ин Хо. — Мир не становится лучше от того, что кто-то очень старается. Он просто становится опаснее для тех, кто пытается. Они смотрели друг на друга — два брата, два полюса одной трагедии. Один — воплощение закона, порядка, попытки всё исправить. Другой — воплощение хаоса, болезни, которая этот порядок пожирает. И я стоял между ними. Я был их точкой пересечения. Я был живым доказательством того, что Джун Хо искал, и тем, что Ин Хо пытался спрятать. — Почему ты с ним? — спросил Джун Хо, наконец переведя дух и снова посмотрев на меня. Его взгляд был испытующим. — Он же… он же Ведущий. Ты искал его, чтобы прекратить игры. Ты с такой ненавистью рассказывал о нём. Он должен тебя ненавидеть, а ты — его. Вопрос повис в воздухе, обращённый ко мне. И я не знал, что ответить. Все слова казались ложью. «Он — моё оружие». «Он — мой свидетель». «Я люблю его». Всё было бы неправдой и правдой одновременно. Ответил за меня Ин Хо. — Потому что я приказал ему быть здесь. Потому что он мне нужен, — его взгляд, холодный и тяжёлый, упёрся в брата. — И это единственное объяснение, которое ты получишь. Теперь уходи. Но Джун Хо не уходил. Он стоял, качая на руке ребёнка, и его взгляд метался от брата ко мне и обратно. Он видел напряжение в наших позах, видел мой опустошённый вид, видел абсолютную, ледяную собранность Ин Хо. И, кажется, начал что-то понимать. Не то, что было на самом деле, но что-то близкое. — Ты мне не брат, но береги себя, — тихо сказал он, наконец. Джун Хо кивнул, развернулся и вышел, унося с собой нашего общего ребёнка-призрака и своё запутанное братское беспокойство. Дверь закрылась. Тишина, которая воцарилась после его ухода, была иной. Она была густой, тяжёлой, наполненной невысказанным. Ин Хо не двигался несколько секунд, прислушиваясь к отдаляющимся шагам. Потом он повернулся спиной, закрывшись. Он опустил голову, и я видел, как дрожали его конечности, спина, голова. — Ты… Ты всё это придумал прямо на ходу? — я спросил с надеждой. — Про наблюдение? Про операционный штаб? Он пожал плечами и снова подошёл к столу, к своему открытому дипломату. — Это не ложь, Ки Хун. Это… интерпретация фактов. Я и правда здесь, чтобы наблюдать за тобой, — он посмотрел на меня, и в его взгляде промелькнула та самая, знакомая мне усмешка. — Просто цели у этого наблюдения несколько… сместились. Он снова достал тот самый блокнот. Кожаный переплёт, истёртые углы. Он положил его на стол с таким видом, будто кладет на весы гирю. — И этот визит лишь подтверждает — мы не можем позволить себе роскошь медлить. Джун Хо ушёл, но его беспокойство никуда не делось. Он будет анализировать. Сопоставлять факты. И однажды его любопытство может натолкнуть его на след, по которому идёт не только он. Нам нужно действовать. Пока у меня есть доступ. Пока мой авторитет не подвергается сомнению. Он открыл блокнот. Снова эти ровные, убористые строчки. Холодный отчёт о безумии — Мы продолжим. Мы найдём того, кто боится их не меньше нашего. Кто обладает информацией и хочет обменять её на защиту. Или на месть. — Ты говоришь, как будто ищешь союзника среди крыс на тонущем корабле, — мрачно заметил я. — Именно так, — он кивнул, не видя в этом ничего оскорбительного. — Крысы первыми чувствуют опасность и знают корабль лучше кого бы то ни было. Читай. И мы снова погрузились в этот странный, извращённый ритуал. Я читал вслух сухие, безжизненные строчки, а он оживлял их своими комментариями, выуживая из памяти детали, имена, слабости. — «…инцидент с кислородом в секторе 7. Пришлось компенсировать поставки». — Не «инцидент». Саботаж. Один из инженеров, Ким, пытался сорвать игры. Его «уволили». Его жена осталась в Сеуле. Она может что-то знать. Или хотеть знать правду. — «После победы игрок 276 совершил попытку суицида. Реабилитировался, купил билет в Швейцарию. Сегодня передумал лететь». Он не просто вспоминал. Он строил сети. Искал точки давления. Он видел в этом кошмарном прошлом не просто хронику падения, а карту минных полей и спрятанных кладов. Голос мой срывался, глаза слипались от усталости. Но я читал. Потому что в этом был свой, чудовищный смысл. Это была наша форма борьбы. Наша исповедь. В какой-то момент я замолчал, не в силах больше выносить этот поток. Я опустил голову на стол. Прохладная поверхность немного освежила разгорячённый лоб. — Я не могу, — прошептал я. — Мозг отказывается это воспринимать. Я услышал, как он встаёт. Подходит. Его тень упала на меня. Пальцы его снова коснулись моих волос, на этот раз — нежно, почти невесомо. — Ты прав, — произнёс он неожиданно. — На сегодня хватит. Мы уже сделали больше, чем я планировал. Его рука спустилась с затылка на шею, лёгким, массажирующим движением. Прикосновение было настолько неожиданным и при этом таким уверенным, что по коже побежали мурашки. — Ты всё ещё хочешь знать, что будет, когда всё закончится? — спросил он тихо. Я поднял голову и посмотрел на него. В полумраке его лицо было серьезным. — Да. — Мы или достигнем цели, или умрём. И правила мы пишем сами. — Какие правила? — спросил я, завороженный его словами, его близостью. — Правила выживания, — его пальцы остановились у основания моей шеи, чувствуя пульс. — Первое: доверять только друг другу. Второе: использовать их правила против них самих. Третье: никогда не забывать, кто мы. И что мы сделали. — Это не правила, — прошептал я. — Это приговор. — Для них — да, — он наклонился чуть ближе. Его дыхание снова касалось моего лица. — Для нас — нет. Для нас это необходимость. Он притянул меня за шею и просто прикоснулся лбом к моему лбу. Жест был странным, интимным, почти братским, но в нём было больше близости, чем в любом поцелуе. В тишине комнаты, казалось, звенела эта новая, только что рожденная между нами клятва. — Ты выиграл. Всё всегда так, как ты этого захочешь, — я вставил эти слова в сантиметры между нашими губами. — И лучше бы я умер, идиот, — снова признался я, и на этот раз в этом не было злости. — Прости, — он прошептал с надрывом. Внезапно он выпрямился. Его взгляд стал острым, сфокусированным на чём-то за моей спиной. На окне. Он отпустил меня и бесшумно шагнул к щели между ставнями. — Что такое? — тревожно спросил я. Он помолчал секунду, всматриваясь в ночь. — Ничего, — наконец сказал он, отходя от окна. Но в его голосе появилась лёгкая, едва уловимая напряжённость. — Показалось. Улица пуста. Он вернулся к столу и начал собирать бумаги. Движения его были быстрыми, точными, но я уловил в них какую-то новую ноту. Не спешку, а… готовность. — Собирай вещи. Самые необходимые, — сказал он, не глядя на меня. — Мы уезжаем отсюда. — Почему? Ты же сказал, улица пуста. — Улица — да, — он захлопнул дипломат. Щелчок замков прозвучал как точка в конце предложения. — Но эта квартира больше не безопасна. Джун Хо теперь знает о ней. И даже если он промолчит — о ней знает Система. Мы не можем рисковать. Он повернулся ко мне. Его лицо было непроницаемым, но в глазах горел тот самый холодный огонь, что я видел в лимузине. Огонь стратега, начинающего свою самую опасную партию. — Нам нужно исчезнуть. На время. У меня есть место. Гораздо более надежное. — Какое место? — Место, о котором не знают они, — он кивнул в сторону, имея в виду всю Систему. — Ночлежки для бездомных. Их можно менять хоть каждый день. Он подошёл ко мне, взял меня за подбородок, заставив посмотреть на себя. — Готов сменить локацию, игрок четыреста пятьдесят шесть? В его глазах читался не страх, а азарт. Опасный, смертельный азарт человека, который наконец-то начал играть по-настоящему, поставив на кон всё. Я сделал глубокий вдох. Страх сдавил горло, но где-то под ним клокотало что-то другое. Что-то похожее на то, что горело в его взгляде. — Я готов следовать за Ведущим. Его губы тронула едва заметная улыбка. — Тогда утром мы уходим. И в тот момент, когда он произнёс эти слова, где-то вдалеке, на соседней улице, снова коротко взвыла и тут же смолкла автомобильная сигнализация. Случайность. Совпадение. Но мы оба вздрогнули. И в глазах Ин Хо я прочитал то, что он не сказал вслух: совпадений не бывает. Я собрал некоторые вещи. Он погасил свет, и комната погрузилась во тьму. — Укладывайся спать, а я немного посижу в твоем банке. — Ладно. Я замер в дверном проёме, наблюдая, как его силуэт растворяется в густой тьме коридора. Он не обернулся. Не сказал больше ни слова. Просто ушёл, оставив меня наедине с гудящей тишиной и комом в горле, который никак не хотел проходить. Сердце колотилось где-то в висках, отдаваясь глухими, неровными ударами. Он уходит. Один. В ту самую комнату. Ту самую, где меня воротило от себя самого, от той жизни, что вёл до него. От того Ки Хуна, который уже умер, но чьи останки всё ещё валялись в углах, пахнущие лицемерием и отчаянной безрассудностью. Я медленно побрёл к кровати, ноги подкашивались. Одеяло пахло им. Дорогим мылом, стиральным порошком и чем-то неуловимо металлическим, что всегда витало вокруг него — запахом оружия, власти и скрытой боли. Я зарылся лицом в подушку, пытаясь уловить этот запах, чтобы он заглушил тот, внутренний, запах страха. Он там один. Снова один. После всего, что было сегодня. После брата, который отвернулся. После тех слов, что он сказал, холодных, отточенных, как скальпель, которыми он сам себя и резал, и защищал одновременно. Я видел, как дрожали его руки, когда он повернулся спиной. Видел, как напряглись его плечи, будто под невидимым грузом. Я даже не мог представить его глаза в тот момент. А что, если?.. Мысль впилась в мозг, острая и ядовитая, как клык змеи. А что, если он снова возьмёт пистолет? Ведь он уже делал это. Уже подносил холодный металл к виску. Уже искал в нём избавления от этого груза, от этой вины, что давила на него сильнее, чем вся земля на острове. И тогда я его остановил. Своими руками, своей холодной яростью, своим отчаянным «нет». А что теперь? Теперь, когда его собственный брат, последний живой человек, связывавший его с тем, нормальным миром, посмотрел на него с отвращением и ушёл, прижав к груди чужого ребёнка, как единственную чистую вещь в этом греховном бардаке? Я сел на кровати, сжимая виски пальцами. В ушах стоял звон. Картины всплывали перед глазами, обжигающие и яркие. Джонг Бэ. Его наивная, глупая улыбка. Как он спросил, почему я взял его, как он зазывал сообщников, веря, что мы сможем всех спасти. А потом… Потом его глаза, стеклянные. Его грудь, разорванная, окровавленная. И Ин Хо. Стоящий над ним. Нет, не Ин Хо. Ведущий. С маской на лице и безразличием во взгляде. Его голос, холодный и безличный, объявляющий правила. Его палец на спусковом крючке. Я ненавидел его. Боже, как я ненавидел его. Я мечтал разорвать его на куски, увидеть его кровь, услышать его крики. Я мечтал о мести. Долгими, бессонными ночами в этой самой комнате я выстраивал планы, один безумнее другого. Как я найду его. Как заставлю заплатить. А теперь? Теперь я сидел на его постели и трясся от страха, что он в соседней комнате снова решит свести счеты с жизнью. Что со мной не так? Я что, с ума сошёл? Он убийца. Животное. Архитектор ада. Он лишил меня всего. Лишил меня сна. Лишил меня права на жизнь. Он сломал меня, как сломал бы прутик, и теперь я, его жертва, беспокоюсь о его душевном состоянии? Гнев вспыхнул во мне, жгучий и яростный. Да, чёрт возьми! Он заслуживает этого. Он заслуживает той боли, что съедает его изнутри. Он заслуживает одиночества. Он заслуживает… …чтобы его остановили. Тихий, предательский голосок прозвучал у меня в голове. Он заслуживает, чтобы его кто-то остановил. Не тогда, на острове. Не пулей. А сейчас. Здесь. Мной. Потому что я единственный, кто видел его без масок. Кто видел, как он рыдает на полу, исходя кровью и болью. Кто слышал его исповедь, полную такого отчаяния, что по сравнению с ней моя собственная ненависть казалась детской обидой. Я видел в нём человека. Того самого человека, который способен готовить яичницу на моей закопченной плите и смотреть на меня с такой немой, жуткой нежностью, что перехватывает дыхание. Ненависть, отвращение и что-то ещё, чему я не мог найти названия, боролись во мне, разрывая на части. Джонг Бэ и Ин Хо с перевязанной головой. Ведущий с пистолетом и человек, целующий мои пальцы в темноте. Брат, отворачивающийся от него, и я… Я, который не могу отвернуться. Я не выдержал. Сорвался с кровати и бросился в коридор. Темнота была абсолютной, густой, как смоль. Я шёл на ощупь, цепляясь за стены, сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Дверь в ту самую комнату была приоткрыта. Из щели лился тусклый, желтоватый свет. Я замер, прислушиваясь. Ни звука. Ни дыхания. Только тиканье часов, наверное, моих старых, брошенных здесь же. Ужас сковал меня. Опаздываю. Я опять опаздываю. Я толкнул дверь. Он сидел на полу, прислонившись спиной к груде моего хлама: старых коробок, пожелтевших бумаг, какого-то тряпья. В руках он держал фотографию. Ту самую, что всегда стояла у меня на тумбочке. Я, Ка Ён и Джонг Бэ с дочерью. Тогда мы решили показать малышкам рыбалку. Мы смеёмся, заливаясь солнцем. Ин Хо не смотрел на меня. Он смотрел на фото. Его лицо в тусклом свете одинокой лампочки было пустым. Совершенно пустым. Ни боли, ни отчаяния, ни злости. Просто… ничего. Как у человека, который уже переступил какую-то грань и теперь просто ждёт, когда тело догонит сознание. Пистолета рядом не было. — Уйди, Ки Хун, — его голос прозвучал тихо, без интонаций, глухо, будто из-под земли, низко. Я не ушёл. Я шагнул внутрь. Воздух здесь был спертым, пах пылью и воспоминаниями. — Дай мне это, — сказал я, и мой голос дрогнул. Он медленно поднял на меня глаза. В них не было ничего. Только бездонная, ледяная пустота. — Зачем? Чтобы ты мог ещё раз напомнить мне, что я сделал? — он усмехнулся, но это был жуткий, безжизненный звук. — Не надо. Я и так всё помню. Каждое лицо. Каждый взгляд. Каждый… твой взгляд. Он говорил ровно, монотонно, но каждое слово било по мне, как молоток. — Джун Хо прав. Я — животное, тварь. И животным не место среди людей. Им место… — он мотнул головой в сторону беспорядка вокруг, — здесь. В грязи. В темноте. В костях. С тем, что осталось от тех, кого они уничтожили. — Перестань, — прошептал я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Я не хотел плакать. Не перед ним. Но это было сильнее меня. — Почему? — он уронил фотографию на пол. Бумага шуршала, будто жалуясь. — Это правда. Ты должен меня ненавидеть. Ты должен желать мне смерти. Это было бы… правильно. Логично. Так устроен мир. — Я не хочу твоей смерти! — прикрикнул я, и голос мой сорвался на вой. — Понял? Я не хочу! Ты не имеешь права! Ты не имеешь права так просто взять и уйти, оставив мне всю эту… Эту кровь на руках! Ты втянул меня в это! Ты заставил себя спасать! Ты заставил себя… себя… Я не смог договорить. Слова застряли в горле. Я стоял, трясясь, и смотрел на него, на этого сломленного, опустошённого человека, который всё ещё пытался говорить со мной языком логики и расчётов, когда мир вокруг нас давно уже летел в тартарары. Он смотрел на меня. И вдруг в его пустых глазах что-то дрогнуло. Трещина. Маленькая, почти невидимая. Но её было достаточно. — Что ты хочешь от меня, Ки Хун? — спросил он, и в его голосе впервые появилась усталая, измождённая живая нота. — Чего ты ждёшь? Я не могу дать тебе ничего хорошего. Только боль. Только опасность. Только этот бесконечный кошмар. Как только я буду уверен в том, что у тебя есть то, ради чего ты живёшь, я уйду, я освобожу тебя, спасу. — Я хочу, чтобы ты остался, — выдохнул я, и это было единственной правдой, которая у меня осталась. Вся моя ненависть, весь гнев, вся боль — всё это растворилось в одном этом простом, страшном желании. — Просто останься. Здесь. Со мной. В этом гнилом мире. Не уходи один. Я сделал шаг к нему. Потом ещё один. Он не отодвигался. Он просто смотрел на меня, и в его взгляде было что-то похожее на изумление. Как будто он впервые видел что-то по-настоящему необъяснимое. Его глаза были... Они так блестели, были большими и мокрыми. Свет там отражался, но пустота, казалось, его поглощала. Мне казалось, что я впал в безумие только от этих глаз. Я опустился перед ним на колени. Пол был холодным и пыльным. Я взял его лицо в ладонь, а другую пустил в волосы. Кожа под пальцами была горячей, почти обжигающей. Он вздрогнул, но не отстранился. — Ты не один, — прошептал я, глядя ему прямо в глаза, пытаясь пробиться сквозь эту ледяную пустоту. — Понял? Соберись. И я никуда не уйду. Даже если ты будешь слабым. Даже если ты будешь... Я останусь. Потому что… Я замолчал, не в силах выговорить это слово. Оно было слишком большим. Слишком страшным. Слишком неправильным для нас. Но, кажется, мне и не нужно было его говорить. Потому что он сам его прочитал у меня в глазах. Потому что его собственные глаза вдруг наполнились не слезами — нет, он, казалось, уже исчерпал их лимит, — а чем-то другим. Каким-то бесконечным, всепоглощающим пониманием. И признанием. Он медленно, почти неверяще, поднял руку и прикрыл мою ладонь, лежащую на его щеке, своей. Его пальцы были холодными. Дрожали. — Идиот, — прошипел он беззвучно, одними губами. — Я же тебя убью. — Какая разница? Если бы не ты, меня сейчас не существовало бы , — ответил я так же тихо. — Поэтому давай просто будем… быть. Не чтобы бороться, не чтобы спасать. Просто. Он закрыл глаза. Длинные, тёмные ресницы легли на бледные щеки. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, будто впервые за долгое время позволяя себе дышать полной грудью. И тогда я наклонился и прижался к его плечу. Он не оттолкнул меня. Его рука сжала мою на своей щеке с такой силой, будто он и вправду тонул, а я был его единственным спасительным якорем. Мы сидели так на полу, среди хлама и воспоминаний, в кромешной тьме. И в тот момент это было большей близостью, чем любая страсть, и большей правдой, чем любая клятва. За окном по-прежнему была ночь. Враг по-прежнему где-то рядом. Но прямо здесь, в этой вонючей, заваленной хламом комнате, мы заключили своё собственное перемирие. С самими собой. И пока его дыхание постепенно выравнивалось, сливаясь с моим, я понял одну простую вещь: я больше не боялся за него. Я боялся с ним. И в этой разнице заключалась вся наша странная, уродливая, неправильная надежда. — Пойдём спать, — произнёс я, прерывая тишину, которая, казалось, нависла над нами, как тяжёлое облако. — Хватит, Ин Хо. Ты устал. Я, не дождавшись ответа, схватил его за рубашку и, словно ведя за собой потерянную душу, потянул в спальню. Он шёл, сонный и безмолвный, как тень, оставшаяся в ожидании. Вскоре я использовал его плечо как подушку, и он замер, словно испугавшись даже дышать, как будто любое движение могло разрушить хрупкое спокойствие этого момента. — Я, кажется, простил тебя, — произнёс я, и слова мои, словно ускользающие тени, едва не растворились в полумраке. Я говорил это на грани провала в забытьё, в состоянии, где реальность смешивалась с бредом, с лихорадкой, с болезнью. — Когда? Почему? — его голос звучал тихо, полный недоумения. — Когда я сорвался к тебе, полный ужаса. Когда, не ведая, что делаю, побежал спасать тебя от пистолета в твоей руке. Почему? Не знаю. — Но я знаю одно, — добавил я, и в моих словах звучала вся глубина чувств, — теперь ты — моя вера, моя жизнь.
Примечания:
...Ты - моя римская империя"))
