save the last dance for me

Квартира Кейтлин кажется пустой. Это факт, не зависящий от её усилий. Она пыталась сделать её домом — пыталась уже два года, с тех пор как её родители подписали договор аренды. Высокие потолки, обнажённые и индустриальные, украшены гирляндами подвесных растений, чьи длинные, сочно-зелёные лианы переплетаются друг с другом над огромными пространствами голого бетона. Она повесила светильники в каждом углу, шторы — на половине окон от пола до потолка, постелила покрывало такого насыщенного королевско-синего цвета, что мать фыркает при виде него каждый раз, когда приходит в гости. Здесь всё выглядит так, будто наполовину живёт взрослая женщина, а наполовину — ребёнок, которому в детстве так и не досталось того, чего он по-настоящему хотел, и который время от времени просто заходит переночевать. Она не совсем уверена, какое описание точнее. Но паркетные полы, которые её мать так долго выбирала, холодные. Идеально отполированные, покрытые лаком по всем промышленным стандартам. Она чувствует их под босыми ногами, когда пересекает комнату, ощущая, как дерево цепляется за каждую линию её ступней. Музыка, льющаяся из её продвинутой акустики Bose, смешивается с акустикой помещения, создавая жутковатое эхо — и любая песня с телефона звучит куда грустнее, чем должна. Эта конкретная композиция — вялая, почти скорбная, несмотря на поп-бит, — лишь усиливает одиночество в пустом пространстве. Она кружится под сводчатым потолком пентхауса, резко поворачивая голову вслед за движением рук, куда бы те ни вели. В эти моменты она — вода. Её вылепили и сломали, превратив в неньютоновскую жидкость — жёсткую от техники, но текучую от вдохновения. В этом знак любого хорошего танцора: напряжённость, удерживающая в нужном ритме, и врождённая жажда раздвигать границы возможного. Но не слишком далеко. Никогда слишком далеко. Её нога резко взлетает вверх, идеально вытянутая, и тут же она переносит вес на руки. Запястья дрожат под её тяжестью, ноги зафиксированы в изящном V над головой, и единственное, что она может подумать: Не хватает силы, Кейт. Сделай лучше в следующий раз, Кейт. Делай лучше. Она позволяет музыке удерживать себя, уставившись в перевёрнутый силуэт своей кухни. Посуда в раковине громоздится в кучу, и ей лень идти убирать, не тогда, когда зуд танца всё ещё орёт у неё в жилах. Она медленно опускает ноги. Чувствует приятную жгучую боль в мышцах, позволяя телу сложиться пополам, прежде чем переходит в серию шагов вперёд, плавно вынося всё ещё горящие ноги, пока те не начинают дрожать от напряжения, двигая её стройное тело. Готовится к поворотам, безупречная форма, и пока весь мир кружится вокруг, даже боль в потных, измотанных конечностях не может отвлечь её от мерзких голосов, поднимающихся в голове, грозящих прорваться в грудь, в живот, в самую глубину её существа. Тяни вверх. Смотри на трещину на стене, рядом с выключателем. Нет, не так, дура. Нога на 90. Нога на 90. Нога на 90. Если ты не красивая, значит, делаешь всё неправильно. Если задрожишь — будут смеяться. Если они не хотят на тебя смотреть, то какая от тебя вообще польза? Она чувствует падение. Любой танцор, который чего-то стоит, знает, когда вот-вот упадёт. В тело Кейтлин с детства вбивали автоматические реакции, защитные механизмы на случай аварий. Будто в голове у неё панель приборов, которая орёт, требуя выпустить парашюты. Она игнорирует всё. И когда бедро с глухим ударом врезается в пол под самым неудобным углом, она даже не пытается сдержать крик. Боль пронзает бок, рука мгновенно хватается за спину, поддерживая её, пока она ругается в голос. Выплёвывает всё, что никогда не могла выкрикнуть от отчаяния, когда жила с родителями, когда тренировалась дома каждую минуту каждого дня. — Танцы — это иногда жёсткая любовь, солнышко, — говорил её отец, помогая ей забраться в ледяную ванну, позволяя сжимать его руку изо всех сил. — Они сбивают тебя с ног куда чаще, чем поднимают. Она сидит так, ноги разведены перед собой, растирает ноющую спину, пока песня не затихает, сливаясь со следующим случайным треком из её ежедневного микса. Кейтлин вздыхает, находит в себе силы оторвать зад от пола и подняться на колени, осторожно ощупывая болезненное место. Морщится от прикосновения, но ничего такого, к чему она бы не привыкла. Боль — обязательное условие танца, и не только в прямом смысле. По квартире разносится классический звонок айфона, обрывая игравшую песню — новая Doja, если гадать, но Кейтлин в этом не очень разбирается, — и она снова морщится от звукового вторжения. Она ползёт к телефону, блютуз всё ещё работает. Щурится на экран, садясь обратно на пятки, и стонет, увидев, кто звонит. Входящий вызов: Джейс Талис. Она даёт телефону прозвенеть. Как только вызов переходит на голосовую почту, она хмурится, глядя на главный экран, где высвечиваются ещё три пропущенных от Джейса и несколько сообщений, которые она видит, но не открывает.       Джейс Талис:       привет, кейт       кейт       кейт, мне нужна услуга       я знаю, ты не занята       кейт       ладно, хрен с тобой, поговорю с тобой позже. только не игнорируй меня снова в студии, пришлось на этой неделе есть ланч одному.       <3 Она блокирует телефон, позволяя устройству с глухим стуком упасть на пол. Её измождённое тело медленно оседает назад, пока она не оказывается во весь рост на холодном паркете. Из груди вырывается тяжёлый, усталый вздох. Кейтлин пристально смотрит на высокий потолок, пока не начинает казаться, будто это она прилипла к нему, а вся комната внезапно перевернулась. Она смотрит, пока бетонные балки над головой не становятся плоскими, словно детский рисунок. Смотрит, пока боль в костях и груди не превращается в призраков, блуждающих по склепу её рёбер. Завтра она не хочет идти в студию. Честно говоря, меньше всего на свете ей хочется снова видеть мраморную лестницу в холле Пилтоверской школы танцев — ненавидеть каждый шаг по ней, ведущий к очередному безвкусному дню тренировок, административных совещаний и убийству своих связок на репетициях. Если бы ей дали хотя бы пару недель просто подумать, разобраться, почему танец стал таким горьким в её теле, без бесконечных звонков, упрёков и заострённых вил в её спину — возможно, она смогла бы снова стать хоть немного счастливее. Снова подделывать улыбку. Снова быть любимицей Пилтовера. Чем дольше она лежит так, тем проще притворяться, что тело, в котором она живёт, всё ещё принадлежит ей.

━━━━━━━ ♬ ━━━━━━━

— Разворот, Мадлен! Кейтлин прислонилась к стене, наблюдая за ученицами, выполняющими последнюю комбинацию у станка. Её волосы туго стянуты в пучок — она следует тому же дресс-коду, что и её подопечные. Формально ей это уже не обязательно, но мысль о том, что она выше правил просто потому, что закончила школу пару лет назад и является дочерью владельцев студии, кажется ей отвратительно высокомерной. По случайности, в этой группе занимаются только девочки, и все они выглядят одинаково: чёрные купальники, накрахмаленные лосины, аккуратные пучки. Кейтлин могла бы сверять часы по их счёту — настолько отточены движения у тех, кому посчастливилось учиться под эгидой Пилтовера. Студия оснащена по последнему слову техники: безупречный звук, отполированные до блеска полы и зеркала, новые станки, идеальное освещение. Для любой юной танцовщицы даже ступить сюда — уже мечта. Но пока Кейтлин следит за жете и тан лие этих девочек, в её животе вновь шевелится тот самый странный горький осадок, который не отпускает её уже два месяца. Кейтлин знает это, потому что прошла через всё сама. Зеркала здесь — для разбора ошибок. Яркий свет — чтобы выявлять недостатки. Каждая деталь профессиональной студии создана для того, чтобы девочки чувствовали себя недостаточно идеальными — и потому стремились к большему. — Шесть! Семь! Восемь! Оливия, подбери ногу! Кейтлин хлопает в такт, подгоняя отстающих. Шопен стихает, и девочки замирают в пятой позиции — несмотря на все её замечания, ни у одной даже волосок не выбился из идеальной картины. Будь Кейтлин в лучшем расположении духа, она бы почувствовала гордость. Но вместо этого она просто выходит в центр зала и произносит: — Хорошая работа сегодня, девочки! На этом всё, не забудьте посмотреть вторую часть «Камарго» к следующей неделе. Она плавно поднимает руку и совершает глубокий реверанс, который юные балерины тут же возвращают. Это традиция их класса — ритуал, ставший для Кейтлин второй натурой за почти три года преподавания после университета. Девочки достаточно воспитаны, чтобы не шуметь, но шёпот и смех вспыхивают мгновенно, едва они достают сумки из шкафчиков и отклеивают спортивные тейпы. Кейтлин всё же улыбается — ну как не умилиться этим крошечным танцовщицам? Группа 12–15 всегда была её любимой: ещё столько предстоит освоить, но столько мечтаний уже живёт в их глазах. Она хватает сумку и гидрофлягу, делает длинный глоток и выходит первой. Холл за дверью кишит людьми — как обычно в начале каждого часа, когда заканчиваются занятия. Даже несмотря на её тревожность последних месяцев, шум танцоров, переходящих из зала в зал, с урока на урок, действует умиротворяюще. Это единственное, на что она может положиться. — Кейтлин! Она на долгий миг закрывает глаза. Отрывает губы от трубочки и поворачивается: — Привет, Джейс. Джейс приближается с южного коридора, и улыбка у него во весь рот. Большинство женщин из взрослой труппы — и уж точно несколько впечатлительных подростков — откровенно пялятся на него, и Кейтлин почти смеётся. Этот балбес? — думает она. Если бы они только знали, сколько воздуха в этой красивой голове. Он подходит ближе, всё ещё в том, в чём был на утреннем совещании акционеров: бежевое тренч-пальто, брюки, свитер с косами, который точно выбирала не его рука. — Давно не виделись. — Дольше, чем ты мог выдержать, судя по твоим голосовым сообщениям. — Я не оставлял голосовых сообщений. — Почти оставил. — Ну да, ладно, — он нервно чешет затылок. — Ты просто пропала с работы, не предупредив меня. На четыре дня. Кейтлин напрягается, пальцы сжимаются сильнее вокруг бутылки. — Я болела. — Ты никогда не болеешь. — Знаю. Удивительно, правда. — Хотя бы теперь лучше себя чувствуешь? — спрашивает он. — Ага, — врёт она. Кивает в сторону лестницы: — Идём со мной. У меня есть время до следующего урока. — Точно! — говорит он, следуя за ней, пока они спускаются по лестнице на первый этаж Школы танца Пилтовера. Мимо них проходят танцоры — профессионалы и новички, обсуждая дела труппы и хореографические драмы. — Насчёт того, что я писал в сообщениях… — Ты сказал, что тебе нужна услуга, — перебивает Кейтлин. — Что случилось? — Смешная история, — говорит он, когда они доходят до низа. — На самом деле, мне нужно, чтобы ты пошла со мной на шоу. — На шоу? — Кейтлин смотрит на него, пока они идут к театру, проходя мимо младшей труппы современного танца, заканчивающей своё время на репетиционной площадке. — Какая труппа? Я думала, в этом сезоне мы сами дебютируем. — Это… э-э… — он подбирает слова, и Кейтлин с каждой секундой чувствует всё большее подозрение. — Это не совсем труппа, если честно. Кейтлин резко останавливается, поворачивается к лучшему другу, брови сведены. — И? — Это скорее показательное выступление, — объясняет он. — Сам я толком ничего не знаю. — Мы идём на шоу, о котором ты ничего не знаешь? — Кейтлин морщится. — Джейс, что происходит? Джейс вздыхает, проводит руками по лицу. Кейтлин никогда не видела своего друга таким нервным, и ей тут же хочется обнять его. Но не успевает она сделать и шага, как он выпаливает: — Ты знаешь Мэл, да? — Мэл Медарду? — брови Кейтлин взлетают вверх. — Приглашённый хореограф? И она действительно знает. Мэл Медарда — востребованный хореограф, заключившая с её родителями контракт на один сезон в Пилтовере. Если бы Кейтлин не отказалась от участия в современной труппе весной под предлогом «нужды сосредоточиться на преподавании» — что было откровенной ложью — она сейчас училась бы у неё, готовясь к началу шоу-сезона. Кейтлин встречалась с ней несколько раз: та была обаятельна, собрана, вежлива. Всё, кем должен быть танцор. — Конечно, я её знаю, — говорит Кейтлин. — При чём тут она? Джейс не смотрит ей в глаза. — Ну, я… то есть… я иногда сталкиваюсь с ней тут, мы пару раз разговаривали, но, знаешь… у меня редко выпадает шанс увидеть её в деле, и она такая красивая… В голове Кейтлин щёлкает. Лицо её расплывается в ухмылке. — Джейс, ты в неё втрескался? Он тут же заикается: — Я-я — не втрескался! Совсем нет! Кейтлин начинает хохотать, сгибаясь пополам на скамейке. Несколько девчонок из противоположного конца холла смотрят на неё, но, увидев, что это Кирамман, тут же отводят взгляд и делают вид, что ничего не замечают. Они с Джейсом дружат уже много лет. Странная, в общем-то, дружба — с такой разницей в возрасте, — но для неё он скорее как забавный старший кузен, который всегда где-то рядом. Джейс и близко не танцор, но он рано начал вкладывать деньги под руководством её родителей, и к тридцати годам смог выкупить долю в Школе танца Пилтовера. Классическая история успешного парня, поднявшегося с нуля, — как раз то, чем её родители восхищаются до дрожи. Поэтому для Кейтлин, которая никогда не слышала, чтобы Джейс хоть слово проронил о женщинах, кроме как в связи с парой слепых свиданий, это — клад. — Я просто хочу лучше узнать её, вот и всё! — продолжает он. — Разве это ужасно? — Нет, конечно! — Кейтлин вытирает глаза. — Совсем не ужасно, Джейс, клянусь. Но при чём тут Мэл? — Это ещё и про Виктора тоже. — О? — Уже давно Джейс не упоминал своего давнего друга. Виктор был танцором, вспоминает Кейтлин, но в последние годы его преследовала дегенеративная болезнь, ограничившая его движения. — Да, — объясняет Джейс. — Пару лет назад Виктор начал… Ну, это не школа и не что-то вроде этого места. Это называется Академия Лейнс, но он зовёт это танцевальным коллективом. Финансируется за счёт пожертвований и государства, даёт молодым городским танцорам место, где они могут учиться и оттачивать своё мастерство. — Уличные танцоры? — спрашивает Кейтлин. Ей странно это произносить, будто бабушка, пытающаяся сказать что-то «модное», и это заставляет её чувствовать себя намного старше, чем она есть. — То есть... типа брейк-данса или хип-хопа? — Это много чего, — говорит Джейс. — Всё, что востребовано. — Не знала, что Виктор предпочитает такие стили. — Он и не предпочитал, — поправляет Джейс. — Вернее, раньше — нет. Когда болезнь прогрессировала, он захотел помочь своему району. А для них это — их танец. Их язык. Говорит, освоил, втянулся — и теперь счастливее не бывал. — Я всё ещё не понимаю, как это касается Мэл. — Мэл — хореограф Академии, — объясняет Джейс. — Виктор сам мне сказал. Она будет участвовать в их следующем показательном выступлении. В этот четверг. Кейтлин в шоке. — Мэл занимается уличными танцами? — Женщина с множеством талантов, судя по всему, — улыбается Джейс, и эта улыбка такая нежная, что Кейтлин хочется фыркнуть. — В общем, мне нужно, чтобы ты пошла со мной. — Чтобы я была третьим колесом, пока ты крутишься вокруг Мэл Медарды? — фыркает Кейтлин. — Уж извини, нет. — Пожалуйста, Кейтлин, — умоляет он. — Я не могу пойти один — она подумает, что я странный, мы ещё не настолько близки, чтобы она сама рассказала мне об этом, так что она сразу поймёт, что я узнал от кого-то ещё. Да и вообще, я ничего не смыслю в этом танцевальном бреде, хоть и дружу с тобой и Виктором уже столько лет. Один я точно опозорюсь. — Ты опозоришься в любом случае, — шутит она. Он бросает на неё взгляд, явно не оценивший шутку. — Я серьёзно, Кейт. Если ты будешь рядом, мы просто будем выглядеть как пара, которая пришла посмотреть новое шоу. Будет меньше давления. Меньше очевидности. Кейтлин проводит ладонью по виску, аккуратно скрещивая ноги. — Я тоже ничего не знаю об этом стиле танца. Мои родители и вовсе сочтут предательством, если узнают, что я туда сунулась. — Ты взрослая женщина, Кейт, — возражает он. — Им не обязательно знать всё, что ты делаешь. — Ты вообще знаком с Тобиасом и Кассандрой? — Пожалуйста, Кейт, — просит он снова, и, боже, он действительно складывает руки? — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Я больше никогда ничего не попрошу, и, эй! Ты, может, даже чему-нибудь научишься! Кейтлин смотрит на друга с наигранным сомнением. Она никогда не могла отказать Джейсу, по-настоящему, но хотя бы хочет сделать вид, что размышляет. Ей нравится это мнимое превосходство над ним — он ведь в целом такой бесхребетный. Он знает, что это просто игра, и отыгрывается на ней не хуже, чем она — на нём. Ну, почти не хуже. — Ладно, — говорит она, изображая неохотное согласие. — Пойду. Но ты мне должен. — Да! — Джейс торжествующе вскидывает кулак в воздух. — Да, да, да, спасибо, Кейт. Ты не пожалеешь. Будет весело, или хотя бы что-то новое. — Будет, — хихикает она. — Особенно когда ты начнёшь запинаться перед нашей звездой хореографии. Джейс ворчит: — Ну хоть постарайся повеселиться, ладно? — Конечно, — задумчиво отвечает она, глядя, как мимо проходят танцоры. — Постараюсь.

━━━━━━━ ♬ ━━━━━━━

Кейтлин начинает сожалеть о своём решении. Джейс забирает её в половине восьмого — необычно поздно для шоу. Кейтлин не умеет одеваться ни на что, кроме официальных танцевальных мероприятий, поэтому тратит почти два часа, пытаясь выбрать, что надеть. В итоге останавливается на тёмной карандашной юбке и рубашке с пуговицами. Пальто — чёрное, как всегда, и туфли на каблуках. И встречает его у машины. Поездка долгая и напряжённая из-за городских пробок. Сначала они болтают и шутят о делах труппы, потом плавно погружаются в удобное молчание. Они выезжают из центра города, где расположена квартира Кейтлин, и направляются на север — где мегаполис постепенно меняется. Улицы становятся более обветшалыми, по мере въезда в запущенные районы, и Кейтлин чувствует тревогу — она впервые в такой незнакомой части собственного города. Когда они наконец подъезжают к месту назначения, уже чуть за восемь. Узкая улица, по обеим сторонам — склады и кирпичные здания. Темно, лишь несколько фонарей освещают потрескавшийся асфальт, но вдоль обочины припарковано немало машин. Кейтлин выходит на улицу и тут же чувствует, что одета слишком нарядно. — Ты уверен, что мы не ошиблись? — Абсолютно, — указывает Джейс. — Смотри. Её взгляд скользит с улицы, где в полной расслабухе смеются и болтают танцоры в повседневной одежде. Здание перед ними — высокое, из тёмного кирпича, а на самом верху — большое открытое помещение, обрамлённое индустриальными балками и огромными окнами. Изнутри бьёт свет, и она слышит музыку. — Пойдём, — говорит Джейс, дёргая её за запястье. Часть её хочет остаться прямо здесь, спасибо и на том. — Не будем опаздывать. Джейс платит за них обоих у входа, где двое охранников-билетёров ставят им метки на руки и пропускают через металлическую лестницу. Люди поднимаются и спускаются по тесному пространству, одетые в потрёпанную одежду, укороченные топы, спортивные лифчики и ботинки. Кейтлин плотнее запахивает пальто, вдруг остро почувствовав неловкость из-за своего вида, а прохожие провожают её взглядом, пока она идёт рядом с Джейсом. Джейс, совершенно не замечая, насколько они здесь чужие, упорно пробирается к верхнему этажу, где лестница выводит в просторнейшую студию — больше любой, что Кейтлин видела прежде. По бокам — отдельные залы, а впереди главный зал с панорамными окнами (те самые, что были видны с улицы). Но центральное пространство, где собираются танцоры, полностью открытое и невероятно широкое, заполнено импровизированными сиденьями и пульсирующей энергией. Всё вокруг — голый бетон, кирпич и металл, но стены буквально вибрируют от жизни, словно впитывая через поры электричество, исходящее от каждого находящегося внутри человека. Но больше всего поражает Кейтлин то, что люди танцуют. Они не стоят молча в коридорах, ожидая начала занятий. У них нет выделенного времени для репетиций, они не церемонятся, уважая чужие пространства. Они просто движутся, будто не могут остановиться. Иногда это даже не танец — просто ритмичные постукивания ног или волна рук, пробегающая по шеренге людей. В другой момент кто-то делает сальто назад, спотыкается — и друзья тут же подхватывают его сзади. Здесь царит смех, движение и всё то, чего Кейтлин так отчаянно не хватало. — Виктор! Кейтлин оборачивается и видит, как к Джейсу приближается его старый друг Виктор, машущий ему рукой. Он передвигается, опираясь на замысловатый костыль, но одет в довольно формальную одежду, отчего Кейтлин чувствует себя чуть менее неуместно. Виктор тепло приветствует Джейса, обнимая его как может, не выпуская опору. — Рад видеть тебя, Джейс, — говорит он, говоря с сильным акцентом. Поворачивается к Кейтлин: — А вы, должно быть, Кейтлин. — Очень приятно, Виктор, — улыбается она, пожимая его свободную руку. — Джейс много рассказывал о вас. Это место… оно действительно невероятное. — Спасибо, — улыбается он. — Результат многих лет работы и кучи одолженных услуг. — Никаких сомнений. — Джейс говорит, вы — ведущая танцовщица Школы танца Пилтовера, — произносит он. — Впечатляющее достижение. Кейтлин крутит рукав пальто. — Это в основном заслуга моих родителей. Ничего особенного. — Я бы сказал наоборот, — задумчиво произносит Виктор. — Если я хоть немного знаю Кирамманов, то именно это делает ваш успех ещё большим. Кейтлин ошарашена. Прежде чем она успевает возразить или осознать смысл сказанного, люди начинают заполнять большое помещение для выступлений. Джейс говорит: — Пойдём, найдём места. Может, поговорим с тобой и пообщаемся на афтепати? — Чепуха, — машет рукой Виктор. — Вы мои гости. Сядете в первом ряду со мной. — Не хотелось бы быть навязчивыми. — Вы не навязчивы, — говорит Виктор, ведя их в новое пространство. Ряды складных стульев аккуратно выстроились напротив огромных промышленных окон и просторной свободной площадки на полу. Сцены нет, но по бокам сидят люди, ожидая начала. Даже сзади стоят — настолько тесно. — Мне нужно проследить, чтобы сегодня всё прошло гладко для моего друга. Лучшие места в зале, да? Джейс краснеет, и они занимают свои места как раз в тот момент, когда гаснет основной свет, уступая место разноцветным прожекторам и светодиодам. Садиться больно — бедро ноет, но Кейтлин стискивает зубы и терпит. Она снимает пальто, скрещивает ноги, пытаясь выглядеть менее напряжённой, чем чувствует себя на самом деле. К передней части зала выходит мужчина с тёмной кожей и взъерошенной белой шевелюрой, держа в руке микрофон. Как только он начинает говорить, вся толпа затихает. — Эй, эй, эй! — говорит он. — Добро пожаловать, все, на седьмое ежегодное показательное выступление Академии Лейнс для спонсоров! Оглушительные аплодисменты. Они такие громкие, что Кейтлин вздрагивает, и Джейсу приходится протянуть к ней руку, чтобы она не подпрыгнула со стула. — Этот год был особенно важным для Лейнс, — продолжает он, расхаживая перед восторженной публикой. На нём карго и рваная футболка, на спине которой написано: «Тренер молодёжной команды Академии Лейнс». — У нас не только рекордное количество танцоров прошло через наши двери, но и рекордное количество пожертвований в этом году — благодаря нашим покровителям, выпускникам и, самое главное, вам. Без вашей поддержки мы не смогли бы делать то, что делаем. — Так что же мы делаем? — продолжает он. — Академия Лейнс предоставляет бесплатные студийные площади, уроки и возможность участвовать в соревнованиях для молодых артистов из неблагополучных районов этого города. Мы усердно работали под руководством нашего основателя Виктора, чтобы создать безопасное пространство для артистов — подальше от улиц, на которых мы выросли. Здесь нет опасности для тех, кто ищет место, где можно выразить себя. Кейтлин слушает, затаив дыхание. Никогда ещё она так не захватывалась чьими-то словами, смыслом танца, как сейчас. Она наклоняется вперёд, опершись на скрещённые ноги, и с изумлением смотрит на этого молодого человека, который продолжает говорить. — В этом году мы впервые завоевали титул на соревнованиях — наша взрослая группа «Заун», которая откроет сегодняшнее шоу, — говорит он. — Благодаря только личным пожертвованиям, собранным на прошлогоднем Donor Showcase, мы смогли купить новые колонки для нашего Большого Зала. Ваша щедрость профинансировала стипендии на учёбу в колледже для трёх старшеклассников, двое из которых пошли учиться танцам. Это возможности, которых не было бы ни у кого из нас без вашей помощи. Так что от всего сердца — спасибо. Кто-то с задних рядов кричит: — Ну танцуйте уже! Вся комната взрывается смехом, и сам оратор сгибается пополам, прижимая микрофон к груди, тоже смеясь. Когда хохот стихает и он выпрямляется, он проводит рукой по волосам и говорит: — Ладно, ладно, хватит мне тут стоять и быть скучным ублюдком. Только не забудьте пожертвовать сегодня, если сможете. Если хотите внести деньги в нашу копилку — что делаете? Он протягивает микрофон в зал, и публика хором отвечает: — Ищем девушку с синими волосами! — Точно, — говорит он, отступая. — Чтобы открыть наше шоу, встречайте чемпионов региональной лиги UDF среди больших групп — «Заун»! Если Кейтлин думала, что крики и визг были громкими раньше, она не была готова к новому уровню шума. Люди, стоявшие сзади и сидевшие по бокам, мгновенно оживают, собираются в центре зала. В группе человек двадцать пять — взрослые мужчины и женщины, — и сначала взгляд не может ни на ком остановиться. Но вот начинает играть музыка, и Кейтлин вдруг понимает: ей вовсе не нужно на чём-то концентрироваться. Совсем. Она узнает эту песню, впервые за вечер. Из колонок ломится Bitch Better Have My Money, бас проникает прямо в грудь. Танцоры с первых же тактов выдают бешеную хореографию — каскад топотов и движений, за которыми невозможно уследить дольше секунды. Их волосы — то собранные, то растрёпанные — летают во все стороны, совершенно неукротимые. В их движениях нет ничего отточенного до совершенства, но и неряшливости — тоже. Руки взмывают вверх каноном, переходя от чётких линий к плавным волнам, где грация сливается с силой в бесконечном танце. Они перемещаются как магниты — от ровных шеренг к пирамиде, и когда их движения начинают синхронизироваться с паузами в музыке, зал сходит с ума от восторга. Рот Кейтлин приоткрыт. Она вцепилась в стул, не в силах оторваться от разворачивающейся хореографии. К вершине пирамиды пробирается женщина — яркий розовый цвет волос выделяет её среди остальной массы танцоров. Она занимает своё место, словно кукловод, направляя движения других. Её техника явно более резкая, жёсткая, более «мужская», чем у других женщин в группе — видимо, потому что именно ей нужно доминировать в этой части танца. Кейтлин сглатывает. Они действительно хороши — особенно та женщина — и зрители в восторге от каждого их движения. Её профессиональный взгляд отмечает недочёты, их множество, но ей всё равно. Чем дольше она наблюдает за этим гипнотическим танцем, тем меньше остаётся в ней этой привычной придирчивости. Выступление длинное, но она не пропускает ни секунды, следит за каждым движением. Когда танцоры заканчивают, толпа взрывается, а она почти забывает похлопать — слишком занята тем, что пытается поднять челюсть с пола. — Вау, — шепчет Джейс, наклоняясь к ней. — Это было потрясающе. — Ага, — писком отвечает Кейтлин, пока танцоры расходятся, обмениваясь пятерками, криками и восторженными возгласами. Они сидят на своих местах, наблюдая, как в течение вечера выступают разные большие группы, малые, дуэты, трио и солисты. Стили уличного танца схожи, но у каждого танцора, каждой песни — свои особенности. Есть группа юных танцоров, которые танцуют вместе с тем парнем, который был ведущим, — ему явно лет на десять больше, но каждый из них выглядит так, будто проживает самый счастливый момент в жизни. Чем дольше Кейтлин не видит Мэл, тем больше нервничает Джейс. Виктор многозначительно ухмыляется, наблюдая, как тот барабанит пальцами по коленям, а Кейтлин пинает его каблуком-стилетом. — Успокойся, кавалер, — шепчет она с усмешкой. — Она следующая. Объявляют Мэл, и когда она выходит на площадку, она выглядит совсем иначе, чем большинство танцоров, которых Кейтлин видела сегодня. На ней чёрные шорты и укороченный топ, почти ничего не скрывающий. Во все предыдущие встречи волосы Мэл были собраны в аккуратный пучок, а теперь они распущены — позолоченные косы, раскачивающиеся у пояса. На шее — золотая цепь, обвивающая руки и талию, подчёркивая изгибы, а на ногах — стилеты, превращающие стройную, сдержанную женщину в настоящую амазонку. Она идёт в центр сцены, пока начинается музыка, мгновенно овладевая пространством с грацией, присущей лишь тем, кто танцует всю жизнь. Её ослепительный наряд сверкает золотом, а аура харизмы буквально заполняет зал — и Джейс застывает с видом очарованного щенка. Будь Кейтлин менее увлечена происходящим, она бы непременно рассмеялась. Она начинает двигаться — и Кейтлин в который раз за этот вечер застывает в изумлении. Её движения... Кейтлин ничего подобного не видела, даже сегодня. Ритм песни быстрый, но её пластика медлительная, чувственная. Полная противоположность резким, чётким, прыжковым элементам предыдущих номеров. Она будто измеряет сцену шагами, перетекая из одного угла в другой в непрерывном танце. Её движения чередуются между резкими, отрывистыми и медленными, чувственными, почти сладострастными. Зрители в полном восторге — особенно когда она опускается на пол, эффектно разведя ноги, и замирает ровно настолько, чтобы создать идеально симметричный, будто сошедший с фото кадр. Этот человек понимает своё тело на уровне, о котором Кейтлин не смела и мечтать. Она опускается ниже, скользя вдоль ноги, касаясь пальцами пола, и толпа взрывается. Мэл наслаждается этим, медленно поднимаясь, будто помнит хореографию лишь смутно и просто импровизирует, заполняя пробелы. Грудь Кейтлин сжимает тугое напряжение, и в глубине живота вспыхивают два противоречивых пламени. Первое — пламя неуверенности, ощущение жуткой неполноценности. Ощущение, что она никогда не сможет познать себя так, как Мэл, и будет вечно танцевать так, как её учили с детства, пока тело окончательно не сломается. Второе, поменьше, но горячее — пламя решимости. Оно всегда жило в Кейтлин: горело на каждом занятии, каждом спектакле, куда её приводили родители, каждой репетиции за каждую роль, которую ей приходилось вырывать зубами. В нём — её неугасимая любовь к танцу, непоколебимая и ясная, даже когда огонь едва теплится. Но, наблюдая за свободой Мэл, за этой дерзкой уверенностью в своей сексуальности, она чувствует, как пламя разгорается так сильно, как не разгоралось уже очень-очень давно. Мне нужно узнать об этом больше, — думает она, и сама эта мысль пугает её сильнее, чем любой страх, что она испытывала за последние месяцы. Когда Мэл заканчивает, Кейтлин хлопает громче всех. Та кланяется, сияя и явно наслаждаясь похвалой, потом уходит назад, берёт бутылку воды и промакивает шею полотенцем. Мужчина с белыми волосами возвращается на сцену и хлопает вместе со всеми. — Наша звезда, — восхищается он. — Ещё раз аплодисменты для Мэл, ребята! И как же они хлопают. — Огромное спасибо всем за ваши пожертвования и помощь в продвижении Академии Лейнс, — его голос звучит тепло, с лёгкой хрипотцой от усталости. — Мы не просто достигли цели на сегодня — мы превзошли её в разы. Серьёзно, в несколько раз. Успейте сделать последние взносы, пока стол сбора не закрылся. — Нашим финалистом сегодня будет тот, кого вы все, наверное, знаете, если уже давно болеете за Лейнс, — говорит он. Кейтлин чувствует гул в толпе — видимо, все уже догадались. — Наш любимый тренер, призёрка в сольных номинациях и бессменный лидер команды Зауна. Вы её знаете, обожаете и, наверное, всю ночь гадали, почему же она до сих пор не вышла на сцену. Смех и восторженные крики разносятся по залу, пока кто-то обходит периметр толпы. Тот человек раскачивается, разминается, приближаясь к площадке, и… О. Это снова девушка с розовыми волосами. Та самая. — Дайте аплодисменты Вай! Мужчина быстро освобождает площадку, и Вай выходит в центр. Она улыбается дикой, необузданный улыбкой, и толпа отвечает ей с ещё большей энергией. За весь вечер аудитория не взрывалась так ни разу. Даже на Мэл не было такой реакции. С задних рядов раздаётся оглушительный крик. Девушка с длинными синими волосами стоит на складном столе, орёт что-то невнятное. Кейтлин не успела как следует рассмотреть её раньше в хаотичной смене группового танца. Девушка, оказывается, примерно её возраста, но на этом их сходство заканчивается. В отличие от изящных танцовщиц Пилтовера, эта девушка обладает рельефной, поджарой мускулатурой — такой, о которой пилтоверские балерины даже не мечтают, да и не стремятся к ней. На ней багровый худи с отрезанными рукавами, обнажающие руки, сплошь покрытые витиеватыми чёрными татуировками. Чёрные штаны заправлены в потрёпанные ботинки, а волосы — выбриты по бокам, открывая пирсинг и резкие линии челюсти. Горло Кейтлин пересыхает, и вдруг стул под ней становится жёстким и неудобным. Вай не смотрит на неё — занята подготовкой к танцу, — но что-то держит взгляд Кейтлин, будто они стоят друг перед другом вплотную. Затылок её пылает от одного взгляда на эту женщину, и жар только усиливается, когда начинается последняя песня вечера. Она стартует с быстрой дроби барабанов, дающей танцовщице возможность поиграть, прочувствовать пространство, но внезапный переход в медленную, текучую часть заставляет сердце Кейтлин на миг остановиться. Её стиль строится не только на ногах, корпусе и руках — ключевую роль играют кисти и запястья. Кейтлин заметила это в групповом танце, но теперь, в сольном выступлении, каждое движение выглядит как картина, написанная пальцами. Каждый хват за волосы, каждое плавное скольжение, каждое замирание, соединяющее плечи с бицепсами, локтями и кончиками пальцев, — будто отдельный портрет. Это даже не танец. По крайней мере, не в привычном понимании. Скорее — насущная необходимость, материализованный поток сознания, где отточенная техника встречается с необузданными эмоциями. Она использует как мужские, так и женские формы — то, что Кейтлин уже замечала, но теперь это бьёт в глаза, будто в высоком разрешении. В Пилтовере и в большинстве традиционных танцевальных пространств существует жёсткая бинарность, от которой не отступают. Всю жизнь Кейтлин придерживалась стандартов «привлекательной», «красивой», «вкусной», потому что иначе её бы не приняли. По крайней мере, в это её заставили поверить. А смотреть на Вай — всё равно что наблюдать за откровением, за божественным актом бунта против всего, во что Кейтлин когда-либо верила в своём искусстве. Это уродливо. Это рвано, неформально, злобно. Здесь есть хитрые ухмылки, подпевание и громкие «ААА!» из толпы каждый раз, когда она врывается в особенно жёсткий ход. Это дерзко, жарко и чертовски сексуально — настолько сексуально, что Кейтлин не знает, что с собой делать. В этом нет ничего упакованного, аккуратного, безопасного для зрителей — и именно это делает её потрясающей. Она кипит жизнью, и, боже, Кейтлин никогда не чувствовала себя такой живой. И чёрт, она смотрит на Кейтлин. Её глаза — серые. Они переливаются цветами окружающих огней, и у Кейтлин будто сужается поле зрения. Она чувствует, как её зрачки чуть расширяются, и рука сама тянется к груди. Глупый жест, будто у какой-то возмущённой старой девы, хватающейся за жемчуга, но это единственное, что она может. Грудь горит огнём. Пока она танцует, Кейтлин замечает, как взгляд Вай на мгновение скользит в её сторону — вниз, вверх, почти незаметно. То, что происходит дальше, Кейтлин не поверила бы, не наблюдай она за Вай так пристально. Она спотыкается. Всего на секунду — случайная ошибка в постановке ног на скользком паркете. Для неподготовленного глаза это выглядело бы нарочно. Но Кейтлин знает лучше. Когда их взгляды снова встречаются, во взгляде Вай читается удивление. Оно кажется детским — совсем не вяжется с её обычно дерзким, грубоватым образом. Мгновение между ними растягивается в вечность, и вдруг её лицо озаряется самой широкой ухмылкой, какую Кейтлин когда-либо видела. С громким возгласом она отворачивается и с головой бросается в финальную часть танца. Только тогда Кейтлин отводит взгляд, опуская голову к Джейсу, который наклоняется и говорит: — Она что-то, правда? Вай заканчивает танец, тяжело дыша, и зал сходит с ума. Зрители вскакивают с мест, крутят футболки над головами, свистят, орут – где-то с задних рядов даже раздаётся звук клаксона. Вот такой безумный восторг. И пока Вай купается в этой энергии, отвечая залу той же монетой, Кейтлин даже не может хлопать. Она ошеломлена, прикована к месту, и теперь сомневается, что когда-либо сможет смотреть на танец прежними глазами. — Да, — шепчет Кейтлин. — Правда.