Осуди меня

«Все реки впадают в один океан» - эта старая пилтоверская поговорка десятилетиями кочевала из уст в уста среди служителей закона, обретая для каждого свой смысл. Для новобранцев она звучала как торжественный обет: закон един для всех, от последнего бедняка до сиятельных верхов. Ветераны же видели в ней лишь изощренный вариант фразы «Все тайное становится явным» - пустую утешительную мудрость для тех, кто еще верил в справедливость. Но лишь Маркус понимал куда более горькую истину: все реки несли за собой не правду, а грязь, а океан, в который они впадали, был вечным болотом, где бесследно растворялись любые принципы. Холодный влажный ветер, словно прикосновение из прошлого, ворвался в комнату, заставив Маркуса вздрогнуть. Его взгляд непроизвольно скользнул к тонкой белой линии на запястье - шраму от перочинного ножа, оставшемуся с той ночи в туалете захудалого трактира много лет назад. Тогда он еще верил, что физическая боль способна заглушить душевную. Теперь же, сидя в кресле прокурора, понимал, что боль никуда не делась, а лишь изменила форму, превратившись бесконечное ноющее присутствие, как этот дождь за окном, как тяжесть в груди после каждого сомнительного решения. Новый порыв ветра ворвался в приоткрытое окно, принеся с собой запах мокрого камня и увядающих листьев. Этот внезапный шквал выдернул Маркуса из пучины воспоминаний, где обрывки прошлого уже начали сплетаться в очередной кошмар. Он резко поднялся, и тяжелые портьеры с глухим шорохом сомкнулись перед его лицом, отрезая кабинет от внешнего мира. Повернувшись к столу, Маркус собирался вновь занять свое место, но замер, заметив на противоположной стене зеркало в резной раме. В полумраке его серое и размытое отражение смотрело на него с холодным интересом, словно изучало под микроскопом неудачный биологический образец. Прокурорский мундир, обычно придающий его фигуре нерушимую уверенность, сейчас казался неподъемным доспехом, сковывающим каждое движение, а золотые аксельбанты, те самые, что еще утром сверкали под лучами осеннего солнца, теперь поблекли, впитав в себя всю пыль и фальшь этого кабинета. «Ты знаешь, что будет, если она выйдет», – шептало отражение. Губы в зеркале двигались с пугающим запозданием, будто невидимый кукловод неумело синхронизировал движения. Маркус чувствовал, как по спине пробегают мурашки - это был не он, а лишь искусная имитация, маска, за которой уже давно скрывался кто-то совершенно чужой. Деревянная половица жалобно скрипнула под начищенным до зеркального блеска ботинком, когда он, отвернувшись от своего тревожащего отражения, облокотился о полированную столешницу, вновь погружаясь в изучение пожелтевшего документа, где каждая строчка казалась ему теперь не просто текстом, а веревкой, затягивающейся вокруг его собственной шеи. Три резких, ни разу не скромных удара в дверь заставили его плечи непроизвольно дернуться, но уже в следующее мгновение он выпрямился, собрав остатки самообладания. – Открыто! Дверь мгновенно распахнулась с такой силой, будто ее выбили плечом, и в проеме возникла массивная мужская фигура, словно сошедшая со страниц криминальной хроники. Его куртка, покрытая темными пятнами запекшейся крови, пахла порохом и потом, а майка под ней слиплась с телом, будто вторая кожа. От кончиков пальцев до блестящей лысины тянулась паутина татуировок, где синие, красные и черные узоры переплетались с перламутровыми шрамами и ожогами, создавая мрачную мозаику, отражающую карту его личного ада. Но самое жуткое таилось в лице гостя, на которое невозможно было смотреть без содрогания дольше пары секунд. Молочно-серые, почти бесцветные глаза смотрели насквозь, а левая половина лица была изуродована глубокими шрамами, будто от когтей какого-то зверя. Когда он оскалился, обнажив желтые зубы, его сломанный нос дернулся влево, а губы, потемневшие от табака, растянулись в гримасе, лишь отдаленно напоминающей улыбку. Маркус, едва бросив на него взгляд, тут же отвел глаза, резким жестом указав на стул. – Я же просил прийти так, чтобы не привлекать внимание. Грузный мужчина бесцеремонно ввалился в кабинет, захлопнув дверь с такой силой, что стеклянный графин на столике звонко задрожал. За два размашистых шага он достиг кресла, плюхнувшись в него всем своим весом. Его прищуренные глаза тут же устремились к полупустой бутылке виски, стоявшей рядом с бокалом. – А мне, по-твоему, надо было напялить один из ваших крысиных пиджачков? – хрипло процедил он, тыча грязным пальцем в направлении коридора за закрытой дверью. – Может, в следующий раз еще и цилиндр нацепить для полного образа? Маркус устало сжал переносицу пальцами, чувствуя, как под кожей начинает пульсировать старая, знакомая головная боль. – Безопасность не бывает излишней, трагедия не бывает случайной, – пробормотал он себе под нос. – Слышал о таком? Мужчина едва заметно хмыкнул, тут же протягивая свою мясистую, покрытую шрамами ладонь к бокалу, который в его руке казался игрушечным. – А ты все такая же кабинетная заёба, как и прежде, – фыркнул он, лениво болтая остатками виски по дну. Маркус резко поднял голову. Его глаза на мгновение расширились, наблюдая за тем, как собеседник бесцеремонно опрокидывает последние капли напитка в горло, после чего с громким стуком ставит бокал обратно на стол и вытирает губы тыльной стороной ладони. – Не ссы, законник, – хрипло усмехнулся он, – на дворе ночь. Все твои бумажные крысы уже давно по норам. Даже тот сторожевой крот на входе храпит, как паровоз. Так что давай ближе к делу, пока я к нему не присоединился. А то ты знаешь, я не любитель поздних и долгих разговоров. Маркус резко дернул подбородком, подавляя внезапный порыв ответить грубостью на грубость - это было бы ниже его достоинства, даже если достоинства оставалось все меньше. Вместо этого он развернулся к столу, скользнув пальцами по краю ящика, и, достав оттуда увесистый конверт без опознавательных знаков, бросил его на середину стола. – Я рад, что нас, как и прежде, объединяет хотя бы одно общее желание - разобраться со всем поскорее. Мужчина резко подался вперед, пытаясь оценить толщину конверта, а затем внезапно громко хлопнул по коленям, поднимаясь с кресла с таким скрипом, будто его суставы вот-вот разлетятся на части. – Так, законник, давай все же попробуем отмотать на двадцать секунд назад. На момент, когда ты рассказываешь, что конкретно тебе от меня надо. Он хрустнул шеей, поворачивая голову вбок, и, не спеша, достал из кармана потрепанную зажигалку с гравировкой дракона. На мгновение огонь осветил его лицо, подчеркнув глубокие морщины и шрамы, прежде чем погаснуть, оставив в воздухе едкий запах бензина. Маркус, будто предвидя эту реакцию, без тени колебаний развернул перед гостем папку с материалами дела. – Тебе, конечно же, известно об убийстве в промзоне в прошлую пятницу? Гость не спешил отвечать. Сначала он лишь язвительно усмехнулся, обнажив сколотые зубы, между которыми застряли частички последнего приема пищи. А затем, с нарочитой медлительностью, словно наслаждаясь каждой секундой этого представления, устроился в кресле, развалившись с преувеличенным комфортом. – Еще бы было неизвестно, – с насмешкой бросил он. – Вы там такую вонь подняли, что до сих пор ни пройти, ни проехать. Маркус почувствовал, как в висках вновь застучала знакомая головная боль. – Вонь поднимаете вы, когда превращаете и без того грязные улицы в общественный туалет, – сквозь зубы процедил он, с трудом сдерживая раздражение. – А на месте убийства идет следствие. Он резким движением пододвинул личное дело Вай, и несколько раз ударил указательным пальцем по фотографии, будто вбивая последний гвоздь в крышку ее гроба. – В ходе которого она должна быть осуждена, – наконец закончил Маркус. Гость мельком взглянул на снимок с таким же интересом, с каким смотрят на рекламные листовки. Не торопясь, он достал из кармана потрепанный портсигар с изображением, в точности повторяющим гравировку на его зажигалке. Одним плавным движением открыл его, зубами вытащил сигарету и поджег, выпустив клубы едкого дыма прямо в сторону Маркуса. – И что, по-твоему, я должен сделать? – спросил он, не вынимая сигарету изо рта. – Пожалеть ее? Маркус слегка откинулся в кресле, его взгляд на мгновение уплыл в сторону, будто он пытался убедить себя, что говорит не от своего имени. – Жалеть ее уже есть кому, в этом-то и проблема, – на выдохе произнес он. – А для тебя у меня есть лишь одно небольшое дело. Простая просьба, если будет угодно. Он потянулся к верхнему ящику стола, открыл его с излишней осторожностью, и извлек кожаную перчатку, медленно натянув ее на правую руку, как хирург перед операцией. Затем, тем же плавным движением, он достал небольшой свернутый листок, раскрыл его в воздухе и протянул гостю. – Передай это судье на ближайшем заседании. Мужчина резким движением выхватил бумагу из рук Маркуса. Его шершавые пальцы с обкусанными ногтями на мгновение сжали документ так, что на тонкой бумаге появились едва заметные заломы, и в кабинете повисла странная, почти пугающая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов на стене, которая за долю секунды была прервана хриплым раскатистым хохотом, вырвавшимся из его пересохшего горла, будто лай больной собаки. Гость со всего размаху шлепнул бумагу обратно на стол, и нарочито настороженно посмотрел на Маркуса. – Это ты че мне предлагаешь, девку подставить? Маркус нервно зыркнул в сторону двери. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а затем разжались, когда он одним движением ладони безмолвно попросил гостя быть тише. – Не подставить, – начал он вполголоса, – а лишь помочь ускорить процесс следствия, итог которого и без того предрешен. Мужчина сделал последнюю затяжку, с хрипом заполняя легкие дымом. Двумя татуированными пальцами он раздавил окурок, убедившись, что тот потух, и с особой небрежностью сунул его во внутренний карман куртки - туда, где уже лежал добрый десяток таких же бычков. Его взгляд скользнул по книжным стеллажам Маркуса, изучая корешки с несвойственным ему интересом. – Знаешь, а я ведь вообще-то уже другой человек, – он сделал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом. – Никаких сомнительных девиц, гулянок до утра, темных делишек, – он махнул рукой, будто отрекаясь от своего прошлого. – Сам понимаешь. Маркус неподдельно смутился, его брови поползли вверх, а губы слегка приоткрылись. Он машинально наклонился вперед, и золотистый свет настольной лампы мягко скользнул по его лицу, выхватывая из полумрака сеть тонких морщинок у глаз. – Это в какой такой момент ты успел стать «другим человеком», Слэг? – в его голосе звучало не столько недоверие, сколько искреннее любопытство, смешанное с долей раздражения. Слэг слегка чмокнул губами, словно пробуя на вкус только что сказанные слова. Его взгляд скользнул обратно к Маркусу, а указательный палец приподнялся в многозначительном жесте, будто он собирался рассказать ему какой-то секрет. Наклонившись ближе, он окутал Маркуса облаком тяжелого дыхания, где терпкость табака смешалась с резковатым перегаром. – В тот самый, когда впервые пошел на сделку с одним усатым мафиозником в погонах, – его горячее дыхание обожгло ухо прокурора, а слова повисли в воздухе, словно ядовитый газ. Маркус, услышав это, резко отстранился, а его лицо исказила гримаса отвращения. – Не забывай, что он, в свою очередь, пошел на сделку с тобой на определенных условиях расчета, – холодно произнес он, сверкнув глазами. Маркус как бы невзначай одним указательным пальцем подвинул Слэгу пачку денег чуть ближе. – И, боюсь, если мы с тобой не придем к определенному взаимопониманию, то и сделка перестанет считаться действительной, – он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание собеседника. – Всплывут неприятные бумаги, юридическая волокита, поиск виновных. Сам понимаешь. Слэг зеркально повторил движение Маркуса, медленно скользнув по конверту засаленным пальцем, оставляя на белой бумаге жирный полумесяц. – А ты не знаешь случайно, как поживает его дочка? – произнес он со странной, почти интеллигентной сухостью. Пауза, наполненная тиканьем часов и учащенным дыханием Маркуса, растянулась на вечность. – Припоминаю, что прежде он был готов ввязаться в любое дерьмо, лишь бы оградить ее от реального мира, – его пальцы сложились в подобие молитвенного жеста. – Бедняжка, наверное, расстроится, если одним днем останется совсем одна, так и не узнав, кем был ее отец на самом деле. В горле у Маркуса мгновенно пересохло, словно кто-то всыпал туда горсть раскаленного песка. Его пальцы дрогнули, цепляясь за край стола, а зрачки расширились, впуская в себя весь ужас услышанного. Он потерял дар речи и даже на секунду способность шевелиться. Слэг знал, о чем говорил, и знал, куда нужно надавить, чтобы Маркус окончательно упал на колени, без малейшей возможности подняться обратно. – Не приближайся к ней, – едва слышно, почти шепотом выдавил он. Слэг еще ближе подвинулся к Маркусу, упираясь коленом в край стола, и его лицо оказалось так близко, что прокурор мог разглядеть каждый расширенный капилляр в его глазах, каждый желтый зуб в этой кривой ухмылке. – Не надо думать, что ты умнее всех, если сидишь в своем понтовом прокурорском кресле из натуральной кожи, – он прищурился и оценивающе цокнул языком, после чего с размаху щелкнул пальцами по лбу Маркуса, как по перезрелому арбузу. – Жопы у всех одинаковые, и потеют так же, как и на зауновских драных сидушках из дерматина. Заметив, что Маркус заметно вжался в стул, его плечи ссутулились, а пальцы вцепились в подлокотники так, что кожа на них побелела, Слэг слегка ослабил давление. Он наконец откинулся назад, но не для того, чтобы закончить разговор, а чтобы резким движением, полным презрения, подвинуть конверт с деньгами как можно ближе к Маркусу. – Еще один такой же, – прошипел он, – и тогда я, может быть, подумаю над твоей «простой просьбой». А снова быть правительственной крысой за копейки не входит в мои планы на ближайшее будущее. Решай. И на самом деле, Маркусу не требовалось много времени для принятия решения - оно созрело в нем задолго до этой встречи. Окончательный выбор был сделан еще тогда, когда Маркус собственноручно вычеркнул фамилию Слэга из списка обвиняемых несколько лет назад, зная, что переступает последнюю грань, отделяющую его от той бездны, в которую он так старательно заставлял смотреть других. Но разве он мог поступить иначе, когда на кону стояло будущее единственной дочки? Ради того, чтобы ее мир оставался светлым и безопасным, он был готов замарать руки еще не раз, готов был превратить правосудие в фарс, готов был стать тем самым монстром, которым пугают непослушных детей. И пусть где-то в глубине души, под слоями оправданий и вымученной холодности, он навсегда останется для самого себя чудовищем - главное, чтобы она никогда об этом не узнала. Маркус, чувствуя, как дрожь предательски подкрадывается к пальцам, сжал их в кулаки и кивнул в сторону конверта, стараясь сохранять спокойствие. – Это аванс. Оставшуюся половину получишь после. Даю слово. Слэг медленно выдохнул, и в этом звуке слышалось не столько разочарование, сколько насмешка - он знал цену таким обещаниям. Его взгляд, скользнув с Маркуса на деньги, а затем на злополучный документ, задержался на секунду, будто взвешивая все «за» и «против», прежде чем рука с растопыренными пальцами потянулась к столу. – Слову я твоему, конечно, хер поверю, – прохрипел он, засовывая конверт за пояс, – даже после всего. Поэтому просто помни: если кинешь - я в долгу не останусь. Слэг поднялся со стула с нарочитой медлительностью, всем своим видом давя на Маркуса. Он оперся ладонями о стол, а затем внезапно отстранился и подмигнул - так игриво, что по затылку Маркуса пробежали мурашки. – Передавай привет Рен. Имя, сорвавшееся с губ мужчины, заставило Маркуса нервно сглотнуть. Он не дрогнул, но где-то глубоко внутри, в том месте, где еще теплилась надежда когда-нибудь искупить все это, что-то окончательно сломалось. Глухой стук закрывающейся двери окончательно отрезал Маркуса от внешнего мира. Он на мгновение замер, а затем его пальцы - холодные, будто чужие, - медленно поползли к круглой кнопке настольной лампы. Этот маленький диск из латуни был последним, что еще подчинялось его воле. Щелчок разорвал тишину, и тьма, как чернильная волна, накрыла кабинет, растворяя в себе очертания мебели, документов, реальности - всего, что только что еще имело значение. Маркус закрыл лицо ладонями, впиваясь пальцами в тонкую кожу, но даже эта жалкая боль была смехотворной расплатой за то, что он только что совершил. В этой темноте, где не было ни свидетелей, ни судей, он позволил себе на мгновение стать тем, кем был на самом деле - просто человеком, сжавшимся в кресле под тяжестью собственного выбора. Но уже через час, когда он переступит порог своего дома, где пахнет печеньем и детским шампунем, когда его пальцы возьмут в руки книгу со сказками, а голос начнет читать знакомые строки о победе добра над злом, он снова станет тем Маркусом, которого знает его дочь - сильным, непогрешимым, тем, кто всегда поступает правильно. И если для этого ему нужно будет до конца своих дней разыгрывать эту пьесу, если каждый вечер он должен будет стирать с лица маску усталости, а с рук пятна чужой крови, то он сделает это без колебаний. Потому что когда маленькие пальцы доверчиво сжимаются вокруг его руки, а глаза, широкие и ясные, смотрят на него с безграничной верой, все эти сделки с совестью кажутся ничтожной платой за возможность видеть в ее мире только свет. Лампа снова зажглась, и в ее свете сидевший за столом человек уже ничем не напоминал того, кто несколько минут назад ежился в темноте. Он поправил галстук, провел ладонью по лицу, стирая последние следы слабости, и взял со стола фотографию в серебряной рамке. Его большой палец нежно провел по стеклу, закрывающему детское лицо, а губы сами сложились в улыбку - настоящую, которую он берег только для дома. «Добро всегда побеждает, пап?» «Всегда, солнышко. Всегда»