Осуди меня

Тишина, как оказалось, была куда более изощренным орудием пытки, чем все крики и угрозы, которые Вай пришлось вынести за все время. Всего несколько дней назад она из последних сил мысленно молилась о передышке - хоть минуте без допросов, без пронзительного света ламп, без бесконечных вопросов. Но теперь, сидя на краю продавленной койки и в сотый раз пересчитывая трещины на потолке, она с горечью осознавала: в этой дыре вообще не было никакой «золотой середины». Сорок семь... нет, уже сорок девять часов. Именно столько прошло с тех пор, как Кейтлин исчезла за тяжелой металлической дверью, бросив на прощание обещание вернуться. С тех пор - ни звука, ни взгляда, ни привычного лязга ключей. Только раз в сутки люк в двери с противным скрипом приоткрывался, и чья-то невидимая рука швыряла внутрь миску с холодной, склизкой кашей, даже не удосужившись проверить, жива ли еще та, кому предназначалась эта жалкая пища. Долгие часы абсолютного одиночества, когда тебя игнорируют словно неодушевленный предмет, дали Вай возможность разработать три теории происходящего. Первая была самая приятная: Кейтлин что-то затеяла. Возможно, прямо сейчас где-то в сияющих кабинетах идет тихая война - перья скрипят по бумагам, печати опускаются на важные документы, шепотом произносятся слова, которые могут изменить ее судьбу. Вторая теория была куда прозаичнее: ее просто списали. Перевели в разряд «безнадежных молчунов», тех, кто тихо дожидается суда в одиночной камере, чтобы потом исчезнуть в тюремном аду исправительных работ. Но третья теория... Ей Вай почему-то верила больше всего. Что вся эта тишина - лишь хитрая тактика. Дать ей расслабиться, вдохнуть ложный глоток спокойствия, чтобы потом, когда защита будет снята, ударить в самое больное место. И сломать быстро, эффективно, без лишних усилий. Вай тяжело вздохнула и резко откинулась назад, ударившись затылком о сырую стену камеры, отчего с потолка посыпался мелкий дождь осыпающейся штукатурки. Она машинально провела ладонями по лицу, смахивая сероватые крошки, въедающиеся в поры кожи. Конечно, вся ее одежда уже давно пропиталась этой плесневелой пылью, а волосы стали жесткими от грязи, но все же она не испытывала ни малейшего желания ощущать этот мусор под веками - и без того ее глаза постоянно слезились от едкого тюремного воздуха. – Стук... А знаешь, откуда стук берется? – донесся сквозь толщу стен приглушенный голос. По правде говоря, одиночество Вай нельзя было назвать абсолютным - по крайней мере, с формальной точки зрения. Прямо за этой тонкой перегородкой, в камере номер семь, уже бог знает сколько времени - месяц, год, а может и десятилетие - обитал странный старик, которого Вай лишь однажды мельком увидела, когда конвоиры вели ее мимо его открытой двери. В полумраке камеры он сидел, скрючившись, как старый волк, доживающий последние зимы. Единственный луч света, пробивавшийся сквозь маленькое зарешеченное окно, выхватывал его лысый череп, блестевший, как полированная кость, и жидкую седую косичку, болтающуюся на затылке. Его лицо, наполовину скрытое пышными усами, сохраняло жесткую, почти каменную неподвижность, если не считать нервного подергивания челюстных мышц. Но больше всего Вай поразил шрам на его лбу - огромный, рваный, стянутый металлическими скобами, будто кто-то пытался сшить разорванную плоть на живую. Рядом с этим ужасом красовался целый ряд пирсингов, словно их владелец не мог определиться, какое украшение подходит ему больше, и в итоге вставил все подряд. То же самое, видимо, происходило и с татуировками: Вай успела разглядеть лишь детский рисунок букета цветов на шее и кривое, будто наколотое дрожащей рукой, сердце на щеке. После этого мимолетного знакомства Вай, скрепя сердце, пару раз пыталась завязать с ним беседу через небольшую дыру в стене. Первый раз она спросила его имя, а в ответ получила лишь тяжелое молчание. Во второй раз поинтересовалась, за что он здесь сидит, и с тех пор жалела об этом вопросе больше, чем обо всех своих преступлениях, вместе взятых. Старик оказался не просто чудаком - его сознание, казалось, давно выскользнуло за границы здравого смысла, уносясь в какие-то запредельные дали. В тот злополучный вечер он принялся вещать Вай о гигантских глазах, следящих за каждым их движением, бормотал что-то о мозге, плавающем в колбе, доказывая, будто все их ощущения - лишь электрические импульсы, посылаемые неведомым сверхразумом. Его слова напоминали бред лихорадочного сна, где логика тонет в омуте хаотичных образов. Обычно Вай не удостаивала его ответом - в этом потоке сознания невозможно было уловить ни начала, ни конца, ни хотя бы намека на связную мысль. Но старика, похоже, это ничуть не смущало. Стоило ему уловить малейший признак того, что его слушают, как он тут же разгонялся, изливая философские тирады до тех пор, пока его голос не начинал резать слух даже самым терпеливым надзирателям, и те, не выдержав, принимались колотить дубинками по двери, требуя тишины. С жалобным стоном Вай повалилась на бок, свесив ноги с койки, и накрыла лицо подушкой, словно пытаясь отгородиться от этого безумия хотя бы так. Но тщетно. – Стук… Это пустота отвечает, – его голос, словно просачивающийся сквозь щели самой реальности, снова проник в сознание Вай. – Представь вселенную: черную, холодную, мертвую. И вдруг - стук. И пустота осознает, что она не одна. Вай сильнее вжала подушку в уши, сомкнув веки, будто пытаясь отмотать время назад - к тому моменту, когда ее затылок по глупой случайности коснулся стены, отделяющей ее от этого безумца. – Мы все думаем, что стучим наружу, – его шепот теперь казался еще ближе, будто звучал не из-за стены, а прямо внутри ее черепа. – Но нет, мы стучим внутрь, в себя. Потому что снаружи - лишь зеркала. А внутри… внутри дыра. Черная. Бездонная. Как та воронка, что раскрывается по ночам под койкой. Ты ее не видишь, но она есть. Она втягивает звуки, и мысли, и целые дни... Вай, смирившись с неизбежностью этого абсурдного диалога, решила извлечь из него хоть каплю смысла. Она резко перевернулась, ударив три раза ладонью по сырой стене. – Эй, мужик, – звонко произнесла она. – Скажи лучше: если тебя долго не бьют - это нокаут или просто разгон перед новым ударом? За стеной послышался шорох - то ли старик почесал свои пышные усы, то ли перевернулся на скрипучей койке. Неожиданно наступила тишина, настолько глубокая, что Вай уже подумала, будто наконец-то получила желаемое - ночь без его безумных философствований. Однако... – Удары... – его голос внезапно стал тише, но от этого только пронзительнее. – Они не прекращаются. Просто иногда... меняют форму. Вай фыркнула, закатив глаза до потолка. – У тебя вообще что-нибудь когда-нибудь прекращается? – Ты ждешь боли, потому что привыкла к ее ритму, – будто не слыша ее продолжал старик. – Но тишина - это не передышка. Это удар, растянутый во времени. Ты не чувствуешь его, потому что он бьет не по телу... а по твоей тени. Вай физически ощутила, как в висках начинает пульсировать кровь от попыток осмыслить эту словесную окрошку. Она уже открыла рот, чтобы ответить что-то язвительное, когда внезапно весь блок оглушил противный металлический скрежет - сигнал вечернего обхода. Повернувшись к стене, она нарочито громко зевнула. – В следующий раз поболтаем, – хотя в душе поклялась себе, что больше никогда не станет инициировать этот безумный диалог. Медленно поднявшись с кровати, она автоматически приняла стандартную позу - спина к двери, руки за головой, пальцы переплетены. Это положение она освоила до совершенства, как солдат строевую подготовку. Жаль только, что научилась этому не по инструкции, а по синякам, с помощью который надзиратели когда-то доходчиво объяснили ей важность полной видимости через глазок. За спиной Вай раздался уже знакомый гулкий топот тяжелых ботинок по бетонному полу, сопровождаемый металлическим позвякиванием амуниции - стандартный обход камерного блока добрался и до ее заточения. Обычно этот ритуал проходил по отработанной схеме: мимолетный взгляд через глазок, равнодушная отметка в журнале и исчезновение до следующего утра, когда в люк просунут очередную миску с тюремной баландой. Но в этот раз привычный порядок нарушил резкий скрежет поворачивающегося ключа, за которым последовал ослепительный желтый свет, хлынувший из коридора. Вай непроизвольно сморщилась, почувствовав, как зрачки резко сужаются от неожиданного вторжения яркости в ее полутемное убежище. Она оставалась неподвижной, сохраняя предписанную позу, хотя каждый мускул в ее теле напрягся в ожидании подвоха - последний перелом носа научил ее осторожности. Шаги вошедшего прозвучали удивительно тихо для массивных сапог надзирателя, а когда незримая рука неожиданно щелкнула ее по затылку совсем не с той силой, с какой обычно «воспитывали» заключенных, Вай не выдержала и бросила быстрый взгляд через плечо. Мгновенный разворот на пятках поставил ее лицом к лицу с призраком из прошлого - фигурой в слишком большом обмундировании, стоящей в неестественно игривой позе, совершенно чуждой тюремным порядкам. – Джинкс? – вырвалось у Вай шепотом, в котором смешались недоверие, ужас и какая-то детская надежда. Ответом стал резкий жест - шлем полетел на койку, освобождая знакомое, совсем неизменившееся лицо. Глаза сестры сверкали той самой смесью безумия и восторга, которую Вай узнала бы среди тысяч других. – Вообще-то я надеялась, что смогу разыграть спектакль и повеселее! – Джинкс скривила губы в гримасе, напоминающей одновременно и улыбку, и оскал. Ледяные пальцы страха сдавили горло Вай. Она молниеносно вцепилась в плечи сестры, с силой прижав ее к сырой стене, одновременно пиная дверь, и заставляя стальные петли с глухим стуком встать на место. В полумраке камеры теперь было видно только их лица, разделенные сантиметрами напряженного воздуха. – Ты что здесь делаешь?! – прошипела Вай. – А что, не заметно? – Джинкс широко раскрыла глаза, будто вопрос Вай был верхом абсурда. – Пришла наконец убедиться, что моя сестра еще хотя бы жива, – она резко махнула рукой, и металлические заклепки на перчатке блеснули в тусклом свете. – К тебе же по-человечески не прорваться! Вай инстинктивно прижала палец к губам, бросая тревожный взгляд на дверь, где еще слышались отдаленные шаги патруля. – Как ты... – ее голос сорвался. – Вообще... почему ты в этом? Она ткнула пальцем в униформу, с которой Джинкс обращалась как с карнавальным костюмом. Сестра закатила глаза с преувеличенным вздохом, ловко вывернулась из слабеющих рук Вай и круговым движением обошла ее, как хищник добычу. – Знаешь, не то чтобы тебя держат в самом охраняемом месте Пилтовера, – ее голос принял назидательные нотки, будто она объясняла ребенку простейшую истину. – Достаточно ловкости рук и пары сговорчивых подельников, которые устроят внеплановый сон одному из тех хлюпиков, что вечно курят на заднем дворе. Вай открыла рот, чтобы задать новый вопрос, но Джинкс резко хлопнула в ладоши перед ее лицом, прерывая зарождающийся поток слов. – Мы долго еще будем восстанавливать цепочку событий прошедшего часа, или наконец обнимемся? Без ожидания ответа она распахнула руки, и в следующее мгновение уже повисла на сестре, как когда-то в детстве, когда мир ограничивался ими двумя. Вай ощутила, как что-то давно забытое сжалось у нее в груди. Ее руки сами сомкнулись вокруг хрупкой, но такой знакомой фигуры, прижимая Джинкс так крепко, будто боялись, что та исчезнет. В этот момент камера, тюрьма, весь этот кошмар - все отступило перед простой радостью человеческого тепла. Но Джинкс, конечно, не могла оставить этот момент без своей фирменной язвительности. – Ты же в курсе, что пахнешь как последняя зауновская помойка? – прошептала она, громко принюхавшись к сестре. Но даже эти слова не вызвали в Вай ничего, кроме теплой улыбки, первой за все эти бесконечные дни. Она слегка отстранилась, покачивая головой. – В курсе. Но не то чтобы мне дают здесь выбор, помыться в личном джакузи одного из советников или под тропическим душем. Джинкс нахмурилась, ее взгляд на мгновение метнулся к двери, и губы сами собой сложились в слово «уроды», но она тут же перевела разговор, будто отгоняя неприятные мысли. С размаху плюхнувшись на койку, она окинула камеру оценивающим взглядом. – Я вся во внимании. Вай моргнула, не понимая. – Чего? Джинкс приподняла бровь, будто удивляясь такой медлительности. – Я надеюсь ты не потратила впустую все дни, проведенные здесь? – она сделала паузу для большего драматизма. – Рассказывай, как будем выбираться? Тайный ход, случайно открытое окно, сговор с тем неприлично огромным охранником? – Выбираться? Мы? – лишь глупо переспросила Вай. Джинкс резко наклонилась вперед, ее глаза сузились, изучая лицо сестры с внезапно проснувшейся тревогой. – Не разочаровывай меня, Вай... – ее голос внезапно потерял всю игривость, став почти угрожающим. – Ты хочешь сказать, что за столько времени даже не задумалась о том, как свалить отсюда? Вай замерла, ее дыхание стало ровным и слишком осознанным, будто каждое слово сестры она пропускала через фильтр многодневных размышлений. – Знаешь, – наконец произнесла она, тщательно подбирая выражения, – мне не особо прельщает перспектива будущего, в котором мы до конца дней будем вынуждены скрываться в самых занюханных подвалах Зауна. – То есть, перспектива провести ближайшее десятилетие в одиночной занюханной камере за преступление, которого ты не совершала, кажется тебе более привлекательной? – резко переспросила Джинкс, с неподдельным недоумением. Вай запрокинула голову, устремив взгляд куда-то в потолок. – Да ничего мне уже не кажется... – прошептала она. Джинкс резко вскочила с койки, впиваясь пальцами в запястье сестры с силой, от которой на коже сразу же проступили белые пятна. – Значит разберемся на ходу, главное не тормозить, – ее глаза лихорадочно блестели, отражая ту самую безумную решимость, которая когда-то приводила их в самые невероятные передряги. – Через сколько у вас следующий обход? Я могу вывести тебя на допрос, и пройдем через другой выход, или можем разыграть сценку, например... Вай внезапно вырвала руку из хватки сестры. – Почему ты так уверена... что я не виновна? – тихо спросила она. Джинкс замерла, ее глаза заморгали с такой скоростью, словно она пыталась перелистать все страницы навязчивых воспоминаний. – Потому что это ты. Я тебя знаю. Ты... ты бы никогда... – ее голос дрогнул, будто она сама не была до конца уверена в том, что говорит. Вай медленно перевела взгляд на сестру. – Но тебе же известно, кто был убит в тот вечер. Джинкс поджала губы, непроизвольно сжимая пальцы в кулаки. – Желающих перерезать ему глотку пруд пруди, Вай, – прошипела она. – Схвати каждого второго, и не ошибешься. Но ты не должна отвечать за чью-то неудачную попытку сделать мир чище. Тишина в камере стала почти физически ощутимой. Вай сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, которую только что создала между ними. – А если я хочу ответить за себя? – ее шепот был едва слышен. – За то, что не успела. За то, что вовремя не уследила за тем, чем ты занимаешься под его эгидой, наплевав на все наши обещания. В глазах Джинкс вспыхнул тот самый фиолетовый огонь, который Вай видела слишком часто в последнее время. Сестра отпрянула, как от удара, а ее руки взметнулись в выразительном жесте. – Не надо разговаривать со мной, как с провинившимся ребенком! – ее голос сорвался на крик. – Я пыталась объяснить тебе все, но ты и слышать ничего не хотела. А потом стало уже слишком поздно для душевных семейных диалогов! Вай молниеносно прикрыла ей рот ладонью. – Тише, – прошипела она, метнув взгляд на дверь. – Именно поэтому я не собираюсь никуда убегать. Потому что в прошлый раз, когда я так отчаянно пыталась скрыться от реальности, замуровывая все щели от гнили этого мира, я пропустила главное - трещину между нами. И она оказалась достаточно широкой, чтобы через нее просочилось все, от чего я так отчаянно пыталась тебя оградить, – ее губы дрогнули. – А сейчас я даже не знаю, каков процент правды во всем, что ты мне рассказала... Последние слова повисли в воздухе, превратив камеру в своеобразный суд, где обе сестры одновременно были и обвинителями, и подсудимыми. Дыхание Джинкс стало неровным, а в глазах читалась странная смесь ярости и чего-то, что могло быть раскаянием, или его искусной подделкой. – Каждое слово! – вскрикнула Джинкс с новой силой, словно вовсе не заботясь о том, сколько посторонних ушей могут услышать их перепалку. Вай отстранилась, всем видом показывая, что не желает продолжать этот бесполезный спор, и устало опустилась на койку, протягивая сестре шлем, который та сбросила ранее. – Надень. Не хватало еще, чтобы тебя заметили. Но Джинкс лишь нервно выхватила шлем из ее рук и с размаху швырнула его в стену. – Я тебя здесь не оставлю! – Ссоры… Гравитационные волны от столкновения двух черных дыр. Невыносимый грохот, тишина, а потом вся вселенная сжимается, – раздался из-за стены знакомый скрипучий голос, будто бы старик все это время лишь ждал подходящего момента, чтобы вставить свои пять копеек. Вай саркастично прикрыла глаза, ее губы дрогнули в едва заметной усмешке. – Ну вот, теперь выслушаем мнение эксперта. Джинкс нахмурилась, ее брови резко поползли вверх, а взгляд метнулся к стене, откуда доносился голос, будто она только сейчас осознала, что их диалог прослушивает третья сторона. – Это еще что за херня? – Когда два человека кричат друг на друга, где-то в мультивселенной рождается новая реальность… – продолжал старик, словно не слыша посторонних голосов. Джинкс резко перевела взгляд на Вай. – Это ты от него своих философских трактатов об искуплении грехов набралась? – А знаете, почему после ссоры так хочется спать? Потому что сознание устает удерживать альтернативные вселенные, где этот спор пошел по-другому сценарию… – вновь заговорил старик, будто читая лекцию невидимой аудитории. Вай наконец открыла глаза, ее взгляд скользнул к Джинкс, а уголок рта дернулся в саркастичной полуулыбке. – И в чем он не прав? Джинкс, не выдержав спокойствия сестры, резко дернула ее за руку, пытаясь поднять с койки. – Прекращай этот цирк и собирай вещи! – ее голос звучал резко, почти истерично. – Что у тебя там с собой? Не дожидаясь ответа, Джинкс метнулась по камере, лихорадочно скользя взглядом по голым стенам и пустым углам. – Пара выпавших ресниц на подушке и ложка вон той застывшей каши, я так понимаю? – ее пальцы уже тянулись к грязной миске, когда Вай резко встала, преградив путь. Руки Вай легли на плечи сестры, пытаясь удержать этот неистовый вихрь энергии. – Джинкс, прекрати! – твердо, но без злости сказала она. – Если ты веришь, что я никого не убивала, позволь мне доказать это всем. И выйти отсюда не с клеймом беглой убийцы, а человеком, который хотя бы попытается защитить себя и семью. Джинкс замерла, впервые за весь разговор действительно слушая. Вай ослабила хватку дрожащих пальцев. – Но для этого мне нужно знать, что ты никогда меня не обманывала… – она сделала паузу, глядя прямо в фиолетовые глаза сестры. – Клянись, что после того нашего разговора полгода назад ты порвала с его делами. Время будто замедлилось. Где-то вдали капала вода, как счетчик их совместных секунд. Вай ощущала, как бьется ее собственное сердце - ровно и тяжело, будто молот по наковальне. Она была готова к любой правде, к любому ответу, который перевернет ее мир. Джинкс сглотнула, ее зрачки сузились, но взгляд не отвела. – Ты знаешь, что я не стала бы тебя обманывать. И Вай действительно хотела верить, вот только… лучше собственных привычек она знала лишь манеру поведения сестры. Как бегают ее глаза, когда она что-то скрывает. Как учащается дыхание, когда лжет. Как голос становится на полтона выше под грузом невысказанного. Но что толку искать правду там, откуда ее уже не достанешь, - единственная нить к истине оборвалась в тот злополучный вечер вместе с жизнью Силко, оставив после себя лишь догадки о том, какие страшные тайны скрывает сестра, и стоит ли ради них молчать на допросах, стиснув зубы даже под пытками? Сердце бешено колотилось, разум кричал об обмане, но Вай протянула мизинец - их детский знак абсолютной правды. Джинкс мгновенно скрепила его своим, и в этот момент Вай поняла - если это ложь, то за ней стоит нечто настолько чудовищное, ради чего Джинкс готова переступить даже через их священную детскую клятву. Вай закрыла глаза, принимая окончательное решение. Даже если вся ее сущность протестовала, в этот миг она выбрала доверие - последнее, что удерживало ее в этих сырых стенах живой.