Осуди меня

– Десять сорок пять, подсудимая доставлена в комнату допросов для дальнейшей беседы с защитником, – раздался монотонный голос позади Вай, диктующий стандартную реплику для протокола. Тяжелая дверь мгновенно отворилась перед ее лицом, выпуская в коридор волну узнаваемого аромата - тонкого, сложного парфюма, принадлежавшего человеку, от чьей помощи она все же не отказалась, не смотря на то, что так и не смогла найти ни одного логичного оправдания этому решению. Возможно, Кейтлин Кирамман действительно была виртуозным манипулятором, не имевшим себе равных в этом деле. Или же Вай просто устала от постоянного сопротивления, от изматывающего противостояния всему, что предлагала судьба. А может, существовала иная причина - та, что потеряла бы всякий смысл, окажись на месте Кейтлин дряхлый старик, доживающий свой последний понедельник. Но это было скорее плодом ее разыгравшегося воображения, нежели отражением реальности. Так или иначе, они обе были здесь. Кейтлин сдержала слово и вернулась, и сейчас сидела спиной к двери, которую все еще охраняли конвоиры. Ее осанка была безупречной, костюм-тройка сидел безукоризненно, словно только был снят с манекена, а в идеальной прическе не было ни единой выбившейся пряди. «Когда я успела стать такой поэтичной?» - мелькнуло в голове у Вай. Видимо, дни, проведенные в полном одиночестве, давали о себе знать. Не зря же она так отчетливо нарисовала в сознании портрет того старика за стеной, которого видела лишь мельком. Не зря ночами, чтобы уснуть, собирала из осколков памяти пазл из кривых лиц миротворцев. Метод, кстати, работал почти так же хорошо, как подсчет овец. Но почему сейчас, вместо того чтобы сделать шаг вперед, она думала об этом абсурде? Так и не успев найти ответ на этот вопрос, Вай почувствовала легкий толчок в плечо. – Ты уснула что ли? – прозвучал грубый голос конвоира, возвращая ее к реальности. Этот резкий выкрик повлек за собой мгновенную и совершенно неожиданную реакцию. Кейтлин плавно развернулась в кресле, бросив на охранника взгляд, полный холодного неодобрения. И этого оказалось достаточно - ледяные пальцы, сжимавшие плечи Вай, тут же ослабили хватку. Теперь ее вели и усаживали на стул уже не как опасную преступницу, которую еще недавно подвергали бессонным допросам, а скорее, как пациента с особенностями поведения, прибывшего на сеанс к психологу. – Не могу не отметить, что вам к лицу чистая одежда, – мягко произнесла Кейтлин, позволяя себе более открытый взгляд, чем во время их первой встречи. Вай выдержала паузу, дождавшись, пока дверь за конвоирами окончательно захлопнется, и лишь тогда саркастично окинула себя взглядом. – Считаете? – сухо спросила она. – А мне казалось, что мои прежние вещи идеально дополняли образ безумной зауновской маньячки. Кейтлин едва сдержала улыбку и тут же отвела глаза к бумагам. – Возможно, – согласилась она, – и именно поэтому они не сыграли бы вам на руку в зале суда. Кстати, заседание назначено уже на следующую неделю. Вай молча кивнула, после чего между ними повисла та самая неловкая пауза, что могла предвещать очередной раунд молчаливого противостояния. Но на этот раз Кейтлин, похоже, не собиралась тратить время на подобные игры. Она ловко перехватила ручку пальцами, издав легкий щелчок ее кончиком по столу, и посмотрела на Вай с особенной прямотой. – Думаю, вам все же удалось найти нечто важное в моих словах с прошлой встречи, раз состоялась и вторая. Поэтому, предлагаю опустить лирические отступления и начать с того, на чем остановились. Как вы себя чувствуете сегодня, Вайолет? Вай замерла, осознав, что на этот раз не сможет выдать очередной язвительный ответ с привычной скоростью, потому что она и сама не могла до конца понять, что чувствует в этот момент. Первый луч солнца, упавший на ее лицо утром, показался почти нереальным - как самые сокровенные детские грезы. Проснувшись в камере, куда ее перевели без объяснений прошлым вечером, она с изумлением обнаружила вокруг себя ослепительно белые стены, создававшие поразительный контраст с темными воспоминаниями о предыдущих ночах. Плотный завтрак в общей столовой, разрешение на прогулку во внутреннем дворе и чистая роба цвета хаки взамен грязной одежды - все это казалось подозрительным и нереальным, будто она оказалась в чужом теле. Судя по контингенту, окружавшему ее здесь, эти люди явно никогда не переступали и половины моста, соединяющего два города. Их манера держаться, привычки, внешний вид - все говорило об одном: они заплатили за право находиться здесь. Но что сделала она? Почему кому-то достается все, даже в худшем месте, где никто не хочет оказаться, а кто-то с рождения вынужден выживать в грязных переулках Зауна, даже не подозревая, что для лучших условий жизни нужно стать убийцей, пусть и по ложному обвинению? Сколько жителей Нижнего города мечтают о простом горячем душе, который Вай получила в качестве наказания? В этом и заключается вся ирония системы: кто-то всю жизнь стирает руки в кровь ради куска свежего хлеба, а кому-то достаточно оказаться заложником обстоятельств, чтобы почувствовать себя привилегированным, пусть и со скованными руками. Осознав, что молчит слишком долго, Вай вернулась к реальности и моментально постаралась скрыть свое замешательство за маской показной небрежности. – Ну, за исключением того, что меня перемещают с места на место как мешок с картошкой, а я даже не понимаю, с чем это связано, все в порядке. Сегодня даже позавтракала чем-то вроде человеческой еды, а не разведенными в воде опилками, – Вай на секунду задумалась. – Единственное… Не успела она закончить мысль, как рука Кейтлин изящным движением потянулась к замку кожаной сумки, и уже в следующее мгновение на металлическую поверхность стола легла новая, целая пачка знакомых Вай сигарет. – Красные, не самые дорогие, но и не из всякого мусора. Кажется, это они? – слегка кивнув на пачку, спросила Кейтлин, и в ее голосе прозвучала едва уловимая теплота. Жест был настолько неожиданным, что Вай на миг потеряла дар речи, непроизвольно склонив голову набок. – Да, но… – протяжно начала она, и тут же подняла сцепленные наручниками руки над столом. – Нет ручек, нет сигаретки? – добавила она с горьковатой иронией. Кейтлин утвердительно кивнула, убирая пачку обратно в сумку плавным движением, но, заметив тень разочарования на лице Вай, тут же успокоила ее. – Я оставлю несколько пачек своему доверенному лицу здесь, который будет выдавать их вам по необходимости. – Вы заставляете меня начинать сомневаться в том, что на мне не собираются ставить опыты… – прищурившись сказала Вай, с легкой настороженностью в голосе. – Просторная камера с матрасом, на котором, как будто бы, даже никто не умирал, наручниками больше не пристегивают к стулу, теперь вот бесплатные сигареты. А дальше что? Имейте в виду, органы у меня не для продажи. Кейтлин сдержанно выдохнула, стараясь пропустить мимо ушей десятую шутку Вай с начала их диалога, и вновь углубилась в изучение документов. – А дальше мы вспомним, что наш диалог должен быть продуктивным, – спокойно ответила она. – Поэтому я попрошу вас рассказать все, что считаете нужным, начиная с любого момента, который может оказаться важным для дела. После этого я задам вопросы, на которые хотела бы получить ответы. Ее ручка замерла над чистым листом, в полной готовности зафиксировать каждое слово, а в воздухе повисло напряженное ожидание. Вай слегка прикусила нижнюю губу, старательно отводя взгляд от Кейтлин, будто в надежде, что та рано или поздно сдастся. Но подобный наивный метод избегания серьезного диалога, казалось, вовсе не смущал адвоката. Каждая секунда молчания становилась все более тяжелой, до такой степени, что Вай начала различать каждую пылинку, парящую в воздухе, и слышать собственное сердцебиение. Она ощущала на себе ожидающий, в какой-то мере недоумевающий взгляд Кейтлин, однако в голове стоял лишь нарастающий звон абсолютной пустоты, который начинал раздражать даже саму Вай. – Мы потеряли еще около трех минут и пятнадцати секунд, – произнесла Кейтлин с легкой усталостью в голосе, прикрыв лицо ладонями. – Вайолет, послушайте… – Я не знаю, что мне нужно сказать. Не знаю, понимаете? – наконец выпалила Вай, и слова полились стремительным потоком, сметая все внутренние барьеры. – Вы говорите, что я могу начать с любого момента, который посчитаю нужным? Так давайте начнем с того, когда моя жизнь разделилась надвое. С того дня, когда я перестала быть ребенком и стала опекуном, защитником, единственной стеной между моей сестрой и всем этим миром, называйте это как угодно. Она сделала паузу, уставившись на свои сцепленные ладони, лежащие на холодном столе, прежде чем продолжить с новой горечью в голосе. – Я не пытаюсь жаловаться, и мне не нужно ваше сочувствие. Уже ничье не нужно. Я всего лишь хотела, чтобы кто-то просто… показал. Объяснил, где проходит эта черта между добром и злом. Где заканчивается «правильно» и начинается «неправильно». Как отличить вынужденную меру от подлости? Грань между выживанием и предательством самой себя? Никто не научил. Пришлось тыкаться вслепую, набивать шишки, учиться на своих ошибках. И главное, стараться сделать так, чтобы она, пока я тыкалась, не набила себе таких же. Чтобы шла по моим следам, но не проваливалась в те же ямы, – голос Вай дрогнул, все больше обнажая давнюю боль. Она сжала кулаки так, что костяшки побелели, а металл браслетов впился в запястья. – И знаете, что самое смешное? Я думала, у меня получается. Думала, я хоть что-то понимаю в этих ваших правилах, пока не осознала одну простую вещь. У всех людей есть внутри компас. Магнитная стрелка, которая тихонько поворачивается и показывает: тут - правильно, тут - нет. У кого-то он врет, у кого-то сбит, но он есть. У меня его… нет. Вернее, он есть, но он сломан. Он не поворачивается, он дико, бешено крутится, не находя точки опоры, и его стрелка вонзается мне под ребра, разрывая все изнутри, – Вай непроизвольно сгорбилась, как будто от физической боли в животе. – И в тот самый момент, самый важный, когда нужно принять решение, я не слышу никакого тихого голоса. Я слышу только оглушительный, всепоглощающий рев. Рев чистого, животного страха. Инстинкта выжить любой ценой. И этот рев заглушает все на свете. Ваши законы, ваши принципы, все. А потом наступает тишина, и я смотрю на то, что натворила, понимая, что мой компас снова указал прямиком в ад. Вай наконец остановилась, и в тишине комнаты стало слышно ее прерывистое, неглубокое дыхание. – И я не могу его починить, – продолжила она почти шепотом. – Я могу только пытаться угадывать направление по звездам… которые, как выяснилось, тоже оказались всего лишь трещинами на потолке моей личной, сломанной реальности, – она слегка прикрыла глаза, стараясь избежать даже малейшей возможности случайного зрительного контакта с Кейтлин. – Вы, наверное, не понимаете, зачем я это говорю. Но все сводится к одному. Да, за свою жизнь я совершила многое. Крала, обманывала, была готова на все в моменты того самого рева, когда на кону стояла наша жизнь. Но я никогда, вы слышите? Никогда не смогла бы вот так, хладнокровно, осознанно, взять и лишить жизни человека. Даже такого, как Силко, – ее голос мгновенно приобрел прежнюю твердость. – Потому что я слишком хорошо помню, как это, когда кого-то лишают жизни. Когда кому-то, кому подобные поступки были не чужды, показалось, что у моих родителей не было права на жизнь. И этот факт, это осознание… оно во мне. Оно претит мне на физическом уровне. Я могу сломать чью-то руку, чтобы защититься. Могу ударить, если меня прижмут к стене. Но я не могу быть палачом. Это та единственная черта, через которую меня не заставит переступить даже этот долбаный сломанный компас. И речь даже не о вашем благородстве. Это… гигиена. Боязнь запачкаться в том, от чего меня до сих пор тошнит. Выдав все это практически на одном дыхании, Вай внезапно осознала, что ее руки трясутся, а по вискам стекают тонкие струйки холодного пота. Все слова, которые она так бездумно выпалила девушке, которую видела лишь второй раз в жизни, стали отзываться в ее голове отвратительным эхом. Она отдала бы все, лишь бы забрать все сказанное назад, чтобы никто никогда не увидел того, что творится у нее внутри, но было слишком поздно. И теперь, вновь погрузившись в оглушительную тишину после своего монолога, Вай могла лишь пытаться понять, что же в этой сидящей напротив девушке заставило ее так безрассудно обнажить душу. Сжав кулаки, она мысленно дала себе клятву, что впредь будет отвечать только на прямые вопросы, и с тяжелым выдохом наконец подняла глаза на Кейтлин, готовясь к любому развитию событий. Но та сидела неподвижно, застыв в такой совершенной статичности, что даже самый проницательный наблюдатель не смог бы разгадать бурю эмоций, бушующую за ее внешним спокойствием. В ее глазах причудливо смешивались понимание и холодность, сострадание и отстраненность, создавая сложную мозаику, от которой становилось еще тяжелее после откровенной исповеди. Воздух между ними сгустился до осязаемой плотности, и казалось, что от этого взаимного пронизывающего взгляда температура в помещении действительно начала подниматься. Внутренне Вай уже ожидала выслушать набор стандартных утешений или дежурных фраз, но вместо этого Кейтлин лишь сдержанно кивнула. – Вы упомянули сестру, – наконец заговорила она, словно не слыша всего предыдущего монолога. – Сможете рассказать подробнее, чем она сейчас занимается? Именно в этот момент Вай с внезапной остротой осознала, что не ошиблась в своем выборе. Кейтлин не пыталась играть роль, не стремилась выдавить из себя фальшивое сочувствие или произнести пафосные слова поддержки. Она оставалась собой: профессионалом, который, вероятно, будучи потрясенным услышанным, тем не менее не позволил эмоциям взять верх над целью. Она не дала Вай ни малейшего шанса почувствовать себя жалкой жертвой обстоятельств, и эта внеплановая проверка на прочность стала еще одной трещиной в стене презрения, которую Вай выстроила вокруг себя. Однако, как бы там ни было, Вай не забывала, что Кейтлин оставалась частью системы. Частью того механизма, который никогда не должен узнать о связях Джинкс с Силко, потому что это неминуемо сделает сестру еще одной подозреваемой. А этого нельзя было допустить ни в одном из раскладов - даже если Джинкс что-то скрывала, даже если ее молчание было предательством. Вай скорее готова была принять вину на себя, чем позволить системе растерзать сестру. – Не знаю, – сухо ответила Вай, но тут же, осознав резкость тона, смягчила формулировку. – Точнее, не понимаю. Пару лет назад я купила нам небольшой гараж, половину которого оборудовала под ее мастерскую. Она с детства увлекается разными механизмами, создает безделушки, которые потом продает за гроши местным торговцам. Ее голос приобрел защитные нотки, выстраивая невидимый барьер вокруг образа сестры. Каждое слово было тщательно взвешено, чтобы не выдать ни намека на истинную природу занятий Джинкс. Вай упоминала лишь невинные эксперименты, но по ее сжатым кулакам и непокорному взгляду было видно - эта защита стоит ей самой дорогой валюты: честности перед самой собой. Кейтлин замерла на мгновение, ее пальцы застыли над страницами дела, прежде чем она задала следующий вопрос с легкой, почти неуловимой напряженностью в голосе. – А что находится во второй половине гаража? Вай на мгновение смутилась, пытаясь уловить скрытый смысл вопроса. Был ли это все еще профессиональный допрос или уже внезапная искренняя попытка Кейтлин узнать ее получше? – Старый мотоцикл, оставшийся еще от отца. Если честно, чинить его приходилось гораздо чаще, чем кататься, поэтому гараж сейчас больше напоминает заброшенный склад всевозможных инструментов и запчастей, чем подходящее место для увлеченного мотолюбителя. Выслушав ответ Вай, Кейтлин погрузилась в размышления глубже прежнего. Ее взгляд рассеянно скользил по холодной, идеально ровной металлической поверхности стола, лишенной каких-либо декоративных элементов или узоров, за которые мог бы зацепиться глаз. – После смерти отца вы стали единственной владелицей мотоцикла? Или, быть может, у кого-то еще имеется доступ в гараж? Вай без малейших колебаний покачала головой. – Нет, – твердо ответила она. – Он слишком многое для меня значит, я никогда не позволила бы никому другому сесть за его руль. А почему вы об этом спрашиваете? Кейтлин мгновенно потянулась к аккуратной стопке документов, лежавших по правую сторону от нее, извлекла несколько темных фотографий и плавным, точным движением подвинула их через стол. – Одна из улик, обнаруженных на месте преступления - это следы от шин, которые намеренно или нет перекрыли практически все другие отпечатки обуви, за исключением ваших и следов отряда миротворцев, прибывших на задержание. Вай внимательно, почти пристально всмотрелась в снимки перед ней. – Я не садилась за руль в тот день. И вообще... мотоцикл не на ходу уже около месяца. Все хотела разобраться, что с ним, но руки так и не дошли. Кейтлин заметно оживилась, ее поза стала менее официальной, и более вовлеченной. – Это может стать отличным доводом для того, чтобы вычеркнуть из дела одну из ложных улик. Но для этого экспертам потребуется снять слепок с шин вашего мотоцикла и сравнить его со следами, оставленными на месте преступления, – с почти автоматической точностью Кейтлин вернула фотографии в папку и закрыла ее. – Вы не станете возражать, если следствие запросит ордер на обыск гаража? – ее голос звучал профессионально, но в нем считывалась легкая, сдержанная эмпатия. Вай сделала едва заметную, но значимую паузу. Она отдавала себе отчет, что не имеет ни малейшего представления о возможных «сюрпризах», которые могла устроить Джинкс в гараже за время ее отсутствия. Тем не менее, она собралась с духом, стараясь не подать и тени волнения. – Если это каким-то образом вам поможет - пожалуйста. Кейтлин сделала короткую заметку в своем блокноте, после чего мельком, будто нехотя, взглянула на изящные наручные часы. – Время нашей встречи подходит к концу, – констатировала она. И сказано это было с такой неподдельной грустью, которая была вовсе не свойственна ни ее обычному поведению, ни той профессиональной маске, которую Кейтлин так старательно сохраняла на протяжении всей встречи. Вай почувствовала это, всем нутром почувствовала, что разочарование адвоката связано отнюдь не с отсутствием существенных сдвигов в деле, а именно с тем, что их диалог, начавший обретать неожиданную глубину и искренность, вынужден прерваться именно сейчас, в этот самый момент. – Я искренне благодарна вам за проявленное доверие и ценю каждое откровение, потому что прекрасно понимаю, насколько вам нелегко было делиться этим, – добавила Кейтлин, пристально всматриваясь в уставшие серые глаза Вай, словно пытаясь запечатлеть каждую промелькнувшую в них эмоцию. Внезапно помещение заполнил резкий, механический звук, безжалостно констатирующий окончание беседы. Но в отличие от их прошлой встречи, когда Кейтлин собралась еще до сигнала, на этот раз она не двинулась с места. Ее пальцы лишь чуть замерли на краю папки с делами, но сама она осталась сидеть, сохраняя неподвижность. Она явно ждала чего-то, или казалось, собиралась что-то добавить, но Вай опередила ее. – Вам известна причина, по которой меня перевели сюда? – спросила она с легкой напряженностью в голосе. Кейтлин слегка опешила от неожиданности вопроса, но уже через мгновение ответила с характерной для нее сдержанной иронией. – Не думаю, что для обеспечения человеческих условий содержания заключенных требуется какая-то особая причина. Или вы предпочли бы остаться в изоляторе? Вай едва заметно улыбнулась, оценив юмор в тоне адвоката, прежде чем отвести взгляд в сторону с наигранной задумчивостью. – Не то чтобы я успела истосковаться по скрипучей кровати за эту ночь, но единственное, чего действительно не хватает, так это моего безумно рассудительного соседа за стеной. Знаете, порой он говорил поистине гениальные вещи. – Обязательно учту это пожелание, – ответила Кейтлин с теплой улыбкой, слегка постукивая подушечками пальцев по поверхности стола. Внезапно для самой себя Вай поймала себя на одной простой, но ясной мысли - за всем ее напускным безразличием, на самом деле скрывалось неприлично острое для ее положения любопытство. Ей с неожиданной силой захотелось поменяться ролями. Не стать Кейтлин - нет, но ощутить себя на ее месте. Услышать не отточенные юридические формулировки, а те сокровенные мысли, что рождаются за строгим фасадом, когда никто не видит. Узнать, о чем действительно размышляет этот человек по ту сторону стола, оставаясь наедине с собственной совестью. Какие сомнения гложут ее в предрассветные часы, и какие вопросы остаются без ответа даже после блестяще выигранных дел. Но почти сразу же за этим порывом последовала холодная, отрезвляющая мысль - этому желанию не суждено сбыться. При лучшем раскладе их короткие, регламентированные встречи закончатся тем, что Вай выйдет отсюда и вернется в свой мир, где выживание важнее откровений, а Кейтлин погрузится в свой, где ее ждут десятки таких же, как Вай, каждый со своей историей и своей тайной. А при худшем... При худшем их пути разойдутся навсегда, без малейшей возможности даже случайно столкнуться на мосту, соединяющем два города. И все же, сейчас у них все еще была возможность вновь увидеться, и Вай, к собственному удивлению, осознавала, что тихо радуется этому. Возможно, именно потому, что все это время ей отчаянно не хватало рядом человека, способного слушать без осуждения, чье молчаливое присутствие ощущалось бы почти как спасение. Того, кто способен отбросить ярлыки и предубеждения, просто дать выговориться - не перебивая, не спеша с выводами, не предлагая наставлений, поучений или жалости, - лишь ту самую, поразительную способность принимать самые безумные признания без тени отвращения. Пусть это прозрение пришло слишком поздно, в стенах, не предназначенных для каких-либо сокровенных диалогов, - оно отозвалось в душе странным, почти болезненным облегчением. Будто в кромешной тьме она наконец разглядела едва теплящийся огонек, далекий и недостижимый.