Осуди меня

– Потрудись объяснить, что это только что было!? Голос Кейтлин, громогласный и низкий, разорвал искусственную гармонию прокурорского кабинета, заполнив собой все пространство. Ее появление после всего абсурда, происходящего на заседании, было вполне предсказуемым, но оттого не менее оглушительным. Настолько, что от резкого хлопка двери, еще несколько секунд отдававшегося в коридоре гулким эхом, Маркус слегка дрогнул плечом, но сумел сдержать и это микроскопическое проявление слабости. Он лишь медленно, с преувеличенной неспешностью развернулся в кресле в сторону вошедшей, не выпуская из рук бокала, и поднял на нее взгляд, полный холодного любопытства. – Что конкретно вам непонятно в словосочетании «судебное заседание», мисс Кирамман? – удивительно спокойно произнес он. – Поделитесь же, и я обязательно помогу вам с его подробным синтаксическим разбором. Кейтлин резко, с презрительным звуком выдохнула, всем видом демонстрируя, что ее явно не прельщает подобная ирония. – Уж поверь, в отличие от тебя, мне прекрасно известно значение словосочетания «судебное заседание», – не понижая накала она сделала стремительный шаг к его массивному столу. – И то, что происходило сегодня, не имеет к нему ни малейшего отношения. Что за цирк ты устроил? И откуда вдруг столько внутренней уверенности в собственной неприкосновенности!? Маркус, словно не слыша ни единого ее слова, с прежней напускной медлительностью поставил бокал на идеальную поверхность стола, и потянулся к небольшой резной коробке с сигарами. – Напомните мне, пожалуйста, госпожа адвокат, – тихо произнес он, – в какой конкретно момент мы с вами перешли с профессионального обращения на подобные… фамильярные реплики? Кейтлин стиснула зубы, и чуть наклонилась вперед, упираясь ладонями в холодный край столешницы. – В тот самый, когда ты позволил себе перейти все возможные и невозможные границы в зале суда, – прошипела она. – Для обращения на «вы»… нужно иметь хоть каплю уважения к человеку. А для тебя… и десятой ее части будет много. Маркус едва заметно усмехнулся, и эта мимолетная эмоция, скользнувшая по его лицу, плавно перетекла в кривоватую гримасу отвращения. Его пальцы с преувеличенной точностью обрезали конец сигары гильотиной, издав сухой щелчок. – Знаешь, пожалуй, позволю себе впервые с тобой согласиться, – произнес он, и в его бархатном баритоне зазвучали первые нотки раздражения, словно на идеально отлаженном механизме сорвалась единственная шестеренка. Он поднес сигару к губам, прикурил ее пламенем фирменной золотой зажигалки с гербом Пилтовера, и выпустил тонкую струйку едкого дыма в сторону Кейтлин. – В таком случае, продолжим нашу внезапную беседу на понятном тебе языке, – добавил Маркус, после небольшой паузы. – Что ты здесь делаешь, Кейтлин? И тебе прекрасно известно, что я говорю не о своем кабинете, в который, кстати говоря, ты по какой-то причине, минуя всякие согласования и охрану, ворвалась с поистине заунской непосредственностью. Кейтлин слегка, почти демонстративно возмущенно приподняла брови, не меняя своей вызывающей позы. – Не кажется, что много чести - отчитываться перед тобой о каждом своем шаге? – отрезала она. Маркус иронично устало пожал плечами, и сделал особенно глубокую затяжку. – Безусловно, куда же нам, простым служителям закона, до единственной и неповторимой дочери судьи Кирамман, – протянул он, вновь беря в руку бокал и совершая один короткий глоток. – В целом, можешь не отвечать. Вся суть ваших незамысловатых детско-родительских перипетий и так предельно ясна: дочь всю жизнь пытается встать поперек горла матери и раз за разом с грохотом проваливается на самое дно, наивно пытаясь строить из себя взрослую и независимую, а мать, в свою очередь, не может допустить, чтобы бдительная общественность пронюхала о подобном «позоре семьи», поэтому просто решает держать ее на коротком поводке, хотя бы в пределах этих священных стен. Любой другой на месте Кейтлин, вероятно, не выдержал бы подобных ядовитых реплик в свой адрес, и сорвался бы на крик или нечто более решительное. Но годы вынужденного профессионального соседства с Маркусом выковали в ней странный иммунитет - она научилась пропускать мимо ушей его самые отточенные колкости, воспринимая их как фон, как неизбежный шум работающего механизма под названием «Пилтоверское правосудие». Поэтому она просто выпрямилась во весь свой рост, и отточенным движением скрестила руки на груди, принимая правила его грязной игры, раз уж иного выхода не оставалось. – На твоем месте я бы даже не заикалась о «позоре семьи», – произнесла она с ледяным спокойствием. – Ведь твоя маленькая Рен до сих пор не имеет ни малейшего понятия, кто ее отец на самом деле. Но не волнуйся, – Кейтлин сделала микроскопическую паузу, давая словам полностью проникнуть в сознание Маркуса, – она обязательно вырастет. И тогда, я искренне надеюсь, наступит на горло уже тебе. Услышав это, Маркус замер, будто внутренние пружины, приводившие его в движение, внезапно лопнули, а его взгляд мгновенно прилип к одной точке на полу кабинета, утратив всякую осмысленность. – Не смей произносить ее имя, – выдохнул он. Кейтлин слегка склонила голову, изучала Маркуса, как редкий экспонат. – А то что? Убьешь? – с прежней резкостью спросила она. – Так попробуй. Ведь это единственное, в чем тебе нет равных, когда собственный корабль начинает идти ко дну. Маркус нервно, почти судорожно дернул головой, кладя тлеющую сигару на край массивной пепельницы с таким видом, будто совершал священное действие. Затем медленно, с неуместной торжественностью отодвинулся в кресле и поднялся во весь рост. Теперь они стояли друг напротив друга, разделенные лишь парой метров, а их взгляды, сталкиваясь, высекали невидимые молнии. – Ты являешься ко мне после того, как самолично обратила судебное заседание в фарс, – начал он, – и позволяешь себе изливать мне свои больные фантазии, касающиеся моих отношений с дочерью, – он завел руки за спину, и демонстративно отвернулся к окну, символически разрывая дистанцию. – А теперь взваливаешь на меня вину за смерть твоего последнего подзащитного? Человека, который спустил на твои иллюзорные «услуги» последние гроши, оставив семью без отца и средств к существованию? Он резко обернулся, и его взгляд, полный неподдельного, леденящего презрения, скользнул по Кейтлин с ног до головы. – Тебе нужно лечиться, Кирамман. Похоже, те препараты, что твой отец с таким трудом добывал для тебя из-под полы, окончательно утратили свою силу. Старая половица жалобно скрипнула под ногой Кейтлин, когда она с нервным, безрадостным смешком качнулась вперед, но не отступила ни на шаг. – О, поверь, именно они и позволяют мне до сих пор сохранять рассудок, чтобы понимать очевидное: преступники должны сидеть в тюрьме, а не вальяжно вливать в себя вторую бутылку односолодового виски, – она резко кивнула в сторону его бокала, – после того, как занесли очередную взятку за «внезапно» обнаруженные улики от «внезапно» объявившегося свидетеля. Который, если мне не изменяет память, должен был отбывать двадцатилетний срок, но чудесным образом вышел по условно-досрочному - должно быть, за примерное, исключительное поведение. Маркус медленно провел пальцем по кромке стола, собирая невидимые частицы пыли, и сделал паузу, словно давая ядовитым словам Кейтлин осесть в воздухе. Его тяжелый взгляд уплыл куда-то в сторону, избегая прямого контакта. – Человеку, не сведущему в законах, – начал он тихо, с подчеркнутой снисходительностью, всем видом давая понять, что говорит о ней, – крайне сложно объяснить все тонкости судебной системы. Не надейся, я не намерен проводить для тебя бесплатные консультации, но… – он поднял указательный палец, задерживая его в воздухе, – один базовый тезис мы все же разберем. Как раз тот, что ты сама затронула. Маркус подошел к Кейтлин настолько близко, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. – Читай по губам: преступник должен сидеть в тюрьме, – прошипел он, поднеся палец к своему рту. – Постарайся запомнить эти пять слов, прежде чем покинешь мой кабинет. И передай их своей подзащитной, добавив, что ее не спасут ни душевные беседы с адвокатом, ни закрытые заседания, на которых ты так настаивала, – он резко отклонился назад, изобразив на лице преувеличенное удивление. – Вот только интересно, почему? Может, потому что присяжные даже слушать не стали бы твои жалкие оправдания для откровенной маргиналки? Или потому, что ты сама боялась открыть рот перед полным залом, спустя год молчания? Кейтлин нахмурилась, чувствуя, как гнев раскаленной лавой растекается по ее жилам, не находя выхода. Идя сюда, она прекрасно знала, что этот человек не упустит шанса ткнуть своими грязными пальцами в самое больное, понимая, что ничего не выбьет ее из колеи так, как тема семьи и чести. Но иного выхода не было - теперь на кону стояла не только ее карьера, но и судьба Вай, волновавшая ее куда сильнее. Ведь лишь ради нее она вообще решилась на этот диалог. – Удивительно, как ты не побоялся открыть рот, – процедила она сквозь стиснутые зубы, – и даже перед пустым залом выдать свою грязную, уничижительную тираду, до боли напоминающую шовинистские настроения против целого слоя населения. Представитель которого, кстати, по какой-то необъяснимой причине уже спустя пару минут удостоился звания «уважаемого свидетеля», чьи показания вдруг стали достойны внимания. Немного двулично, не находишь? Маркус лишь притворно, с подчеркнутой небрежностью пожал плечами, вновь отворачиваясь от Кейтлин и возвращаясь к своему столу, словно его тлеющая сигара была важнее любого диалога. – Для меня не имеет значения происхождение человека, вставшего на путь исправления и изъявившего добровольное желание бороться со злом, – бросил он через плечо, словно давно отрепетированную речь. – Человек «борющийся со злом», - это тот самый, который по твоей же легенде с детства дружил с главным наркобароном обоих городов и теперь внезапно заявляет о торжестве справедливости и закона? – с притворным, почти издевательским удивлением переспросила Кейтлин. – Теряешь хватку. Мог бы сочинить легенду и правдоподобнее. Маркус вновь зажал сигару между зубами, перебирая бумаги на столе с показной важностью. – А мне, как говорится, с ним в одну койку не ложиться, чтобы рассуждать о его прошлом. Я вижу цель, оцениваю риски и принимаю решение, – он на мгновение замер, вынимая сигару. – Чего не могу сказать о вас, Кирамман, – холодно, с ядовитой усмешкой добавил он, – ведь вам, судя по всему, совершенно все равно, в чьи грязные мысли и потрепанные штаны залезть, лишь бы получить желаемое. Терпение Кейтлин, и вправду оказавшееся не безграничным, лопнуло именно в этот миг. Она сделала резкий шаг вперед, остановившись вплотную за его спиной так, что он не мог не почувствовать ее присутствие всем существом, и наклонилась к его уху. – Пошел ты нахер, господин прокурор, – прошептала она, ставя жирную, окончательную точку в их диалоге. Маркус довольно хмыкнул, и расправил плечи, вобрав в себя побольше воздуха. – И вам того же, госпожа адвокат! – парировал он с фальшивой, радостной ноткой в голосе. Но кто, как не Кейтлин, чья собственная жизнь превратилась в бесконечную расшифровку чужих масок, могла разглядеть эту паутину страха, сплетенную под фасадом непоколебимой уверенности? Ведь истина, как это часто бывает, оказалась не в громких обвинениях, а в тихих, почти незаметных трещинах в броне самодовольства прокурора. Она просачивалась отовсюду: в паузах между слов, в дрожи пальцев, в беглом взгляде, в неестественной смене тембра голоса, когда ложь становилась слишком уж очевидной. Маркус боялся. Не ее - нет, он боялся той правды, что Кейтлин несла в себе, того зеркала, которое она невольно подносила к его лицу. Он боялся, что тщательно выстроенная крепость его карьеры, его репутации, его лжи рухнет под тяжестью лишнего неудобного вопроса. И в этом страхе он был по-своему прав. Потому что она уже не была просто адвокатом, отстаивающим невиновность клиента. Она стала хирургом, вскрывающим гниющую плоть системы, а скальпелем в ее руке была сама Вай - живое, дышащее доказательство того, как легко переступить черту, когда тебя к этому принуждают. И разве не в этом заключалась высшая ирония? Чтобы спасти одну жизнь, ей предстояло обнажить гниль, пожирающую десятки других. Но как можно было остановиться, когда ты уже ощутила вкус этой власти - власти знать, что твое слово, твой взгляд, твое молчание могут заставить сильнейших нервно теребить край мундира? Когда ты понимаешь, что последняя нить, связывающая тебя с реальностью, - это одна-единственная девушка по ту сторону тюремной решетки, чья судьба оказалась заложницей в этой грязной игре? И возможно, где-то в глубине души Кейтлин, за гранью осознания, уже таилось темное, сладкое чувство - не просто долга, не просто справедливости. Нечто большее. Одержимость. Та самая, что заставляет коллекционера отдавать последнее за редкую монету, а поэта - сжигать мосты ради пары строф. Она еще не называла это чувство по имени, не решалась посмотреть ему в лицо. Но оно уже диктовало ее шаги, и заставляло сердце биться чаще при мысли о предстоящей битве. Кейтлин больше не могла, да и не желала, отделять профессиональное от личного, холодный расчет от сокрушительной волны эмоций. Вай стала ее наваждением и тихим пристанищем, ее проклятием и искуплением, единственной точкой опоры в рушащемся мире. И теперь Кейтлин шла на эту войну не только ради юридической победы. Она шла, чтобы обрести мужество наконец признать это двойственное, всепоглощающее чувство. Шла, потому что поняла: единственная правда, имеющая значение, - это та, что ты выбираешь защищать. И ее правда теперь имела имя, лицо и приговор, который она не позволит привести в исполнение. Мир мог рухнуть у нее на глазах, закон - оказаться фикцией, а люди -предателями. Но она уже сделала свой выбор. И этот выбор был прекрасен своей безжалостной, разрушительной ясностью.