Осуди меня

Вот уж чего Вай никак не могла представить в своих самых смелых, и самых мрачных фантазиях, так это того, что слово «путешествие» обретет для нее столь извращенный смысл. Никаких тебе бескрайних дорог под колесами байка, никакого ветра, свистящего в ушах, и Джинкс, кричащей что-то радостно-бессвязное позади. Нет. Ее маршруты пролегали строго по определенным коридорам, а спутниками были не друзья, а молчаливые тени в касках, ведущие ее под руки, будто ценнейший, но чрезвычайно опасный груз. Она уже начала ощущать себя своеобразным знатоком тюремного быта. Ценителем тонких различий между сортами затхлости, скрипов коек и языков шифров, отстукиваемых по водопроводным трубам. Только успеешь составить каталог дохлых мух на стенах своей камеры, как судьба, или тот, кто ее здесь дергает за ниточки, любезно предоставляет тебе новую экспозицию для изучения. Новый адрес, новые пейзажи за решеткой, новый набор звуков и запахов. Словно кто-то свыше решил провести для нее экскурсию по всем кругам этого ада, не утруждая себя объяснениями. Что это на этот раз? Поощрение за ее стойкое молчание в зале суда? Или, напротив, наказание за какую-то неведомую ей саму провинность? Недостаточно почтительный взгляд? Слишком прямой? В этом месте правила игры менялись быстрее, чем она успевала их понять, а личные драмы и амбиции скрипели за стенами куда громче, чем в самом разгульном заунском притоне. И все же, устало шаркая ногами по неестественно чистому полу, Вай с горькой усмешкой ловила себя на мысли: кажется, ее «туру» добавили одну звезду, и к собственному удивлению ее не возвращали в изолятор. Да, эти стены все так же давили серой безысходностью, а свет ламп все так же придавал коже мертвенно-зеленый оттенок. Но здесь пахло не потом и страхом, а стерильной химической чистотой, разъедающей ноздри. И царила тишина. Глухая, давящая, звенящая тишина, настолько идеальная, что казалась фальшивой. Резко остановившись у одной из многочисленных, ничем не примечательных железных дверей, конвоиры грубо развернули Вай и пихнули ее вперед. Их тяжелое, сдавленное дыхание горячей волной обдало ее затылок. Грубые пальцы, пахнущие металлом и потом, с неприличной поспешностью принялись расстегивать наручники, и холодный металл, наконец, ослабив свою хватку, со скрежетом соскользнул с ее запястий, оставив на коже знакомые багровые борозды. Вай, не оборачиваясь полностью, лишь слегка покосилась через плечо, бросив усталый, почти отрешенный взгляд на ближайшего миротворца. – В следующий раз хотя бы предупреждайте о переводе, – хрипло буркнула она. – Может, у меня там личные вещи остались. Она прекрасно осознавала абсурдность своих слов, ведь никаких «личных вещей» у нее не было и быть не могло, это была лишь жалкая, почти машинальная попытка отстоять призрачное право хоть на каплю уважения в свою сторону. Миротворец звонко, с вызывающей демонстративностью брякнул связкой ключей и неприятно, по-свинячьи хрюкнул прямо у нее над ухом. – Не беспокойся, – просипел он с ядовитой усмешкой. – Они тебе больше не понадобятся. – Оптимистично, – автоматически пробормотала себе под нос Вай, давно привыкшая к подобным «пророчествам». Еще один мощный толчок в спину моментально отправил ее вперед, в зияющий темный проем. Она не успела не то что сделать шаг, а даже инстинктивно сгруппироваться, как тяжелая дверь с оглушительным, финальным лязгом захлопнулась за ее спиной. Звук был настолько быстрым и окончательным, словно не ее, а самого лютого, самого опасного зверя только что загнали в клетку и наглухо заперли все засовы, разом оборвав всякую надежду на свободу. Вай раздраженно выдохнула, пытаясь ухватиться за единственную спасительную мысль: теперь, по крайней мере, ее оставят в покое. Теперь будет тишина. Пусть гнетущая, пусть мертвящая, но своя. Но едва она медленно, с неохотой подняла глаза, чтобы оценить новое пристанище, эта последняя жалкая надежда была мгновенно и беспощадно раздавлена. Одиночеством здесь и не пахло. Помещение, которое на первый, беглый взгляд показалось Вай даже более тесным, чем ее прежняя одиночная камера, оказалось куда более многолюдным. И теперь последние брошенные миротворцем слова заиграли новыми, откровенно угрожающими красками, обретя вдруг кристальную, пугающую ясность. Внешний вид ее новых соседок отнюдь не внушал веры в то, что они с распростертыми объятиями примут ее в свой замкнутый мирок. Первая, самая низкорослая из троицы, стояла по правую руку от Вай, непринужденно оперевшись о холодную железную конструкцию кровати. У нее был, пожалуй, самый доброжелательный, на сколько это было возможно, вид из всех. Или это было безумие, затаившееся в глубине широко распахнутых, неестественно блестящих глаз? Вай еще не определила, но огромный, грубо заштопанный шрам, пересекавший горло, в жутковатом сочетании с короткими, огненно-рыжими волосами, уже складывались в определенный, далеко не утешительный портрет. Вторая девушка демонстрировала показное, почти оскорбительное равнодушие к ее появлению. Она сидела на голом бетонном полу, облокотившись спиной о съехавший на край тощий матрас, и что-то с упорством, граничащим с одержимостью, крутила в длинных, костлявых пальцах. Но ее пустой, остекленевший взгляд был направлен куда-то внутрь себя, сквозь этот ничтожный предмет, в какую-то иную реальность. Она выглядела чуть опрятнее остальных - либо давно научилась маскировать следы тюремного быта, либо ее сюда доставили недавно. Но пройти ей пришлось, судя по всему, через многое: ее голова была наголо обрита, и половина черепа была залита сине-черными чернилами татуировки, словно она пыталась закрасить этим пятном старые ошибки, или же скрыть шрамы, на которых волосы уже не росли. Ну а третья… Третья была самой интересной. Хоть Вай никогда не отличалась привычкой пристально разглядывать людей - это странное, почти навязчивое желание родилось в ней лишь недавно, при виде одной определенной девушки, - но внешность этой соседки неудержимо притягивала взгляд, магнитила какой-то первобытной, жутковатой силой. Только вот было непонятно, чем именно - откровенным устрашением, которое она источала, или же тем, что она была словно кривым зеркалом, показывающим Вай ее собственное отражение лет через десять, если все в ее жизни и дальше пойдет под откос. Эта женщина восседала на самом краю верхней койки, свесив ноги вниз, и ее длинные, грязно-белые пряди ниспадали на левую сторону лица, скрывая его почти полностью. И возникал невольный, леденящий душу вопрос - насколько же изуродована та часть ее лица, что скрыта волосами, если видимая, правая, с огромным, тянущимся от уголка рта до мочки уха шрамом, будто кто-то когда-то пытался содрать с нее кожу, уже вселяла неподдельный ужас. Вай хватило пары секунд, чтобы с безошибочной точностью понять: все трое разительно отличались от привычных обитателей этих «привилегированных» блоков, которые даже зубы одной щеткой два раза не чистят. И в голове возникло лишь два возможных ответа на вопрос, почему они оказались здесь. Первый был наивно-оптимистичным: в изоляторе попросту не хватило мест для подобных персонажей. Второй - реалистичный, холодный и беспощадный - Вай пока решила придержать при себе, до того момента, когда он станет единственно возможным. – Подозреваю, что кружок по интересам на этот год у вас уже сформирован, – тихо, почти задумчиво произнесла Вай, делая первый осторожный шаг вглубь камеры. – Поэтому на почетное место в нем претендовать не буду. Девушка, сидевшая на верхней койке, ответила не сразу - лишь хрипло, с какой-то внутренней, затаенной усмешкой выдохнула, и затем спрыгнула на пол с оглушительным в звенящей тишине стуком обуви. – А ты не делай поспешных выводов, красотка, – ее низкий, прокуренный голос прозвучал почти ласково. Она сделала шаг навстречу, сокращая дистанцию. – Может, нам как раз не хватало кого-то… вроде тебя. Вай ответила коротким, сухим хмыканьем, пытаясь обойти блондинку стороной, но тонкая, но на удивление цепкая рука рыжеволосой девушки резко уперлась ей в плечо, преграждая путь. – Тише, тише, – предупреждающе произнесла рыжая высоким, почти ангельским голосом. – Куда так разогналась? Нашлись дела поважнее? – сквозь зубы, с легким шипением процедила блондинка, будучи явно не в восторге от подобного демонстративного игнорирования. Вай резким, отрывистым движением дернула плечом, сбрасывая с него чужую руку, и на мгновение притворно задумалась, уставившись в пространство перед собой. – Если вкратце, – ее голос прозвучал нарочито медленно и устало, – то для начала выбрать кровать, на которой еще нет земли с чужой подошвы. Потом спать. И… кажется, спать. А у вас какое-то особенное расписание на сегодня? Не удостоив ни одну из соседок прямым взглядом, она вновь попыталась двинуться вперед, но теперь на ее пути резко, словно стальная пружина, выдвинулась нога самой молчаливой девушки, сидевшей на полу. Вай ощутила, как холодная волна раздражения накатывает на нее с новой силой, а пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. – Дерзкая, – констатировала блондинка, и в ее голосе вдруг прозвучало нечто, отдаленно напоминающее одобрение. Она вновь развернулась к Вай, оценивающе оглядев ее с ног до головы. – Люблю таких. Жаль только, что здороваться не научили. Этикет бы неплохо подтянуть. Вай иронично, почти небрежно пожала плечами, развернувшись к блондинке вполоборота. – Зауновские манеры, что поделаешь. – А ты себя к нашему городу не приравнивай, – наконец раздался низкий голос девушки, сидевшей на полу. – В Зауне и своих никогда не тронут, и за поступки отвечать умеют. – Вот как интересно получается, – процедила Вай, усталым, но резким движением скидывая подошвой ботинка выставленную преграду с единственной заправленной кровати. – Вроде как о единстве народа пытаетесь мне рассказать, – ее взгляд скользнул по стоящей рядом рыжей, – а сами за свои поступки почему-то здесь отвечаете, пока «ваши» в изоляторе единственную вилку догрызают. – Теплое с мягким не путай, красотка, – щелкнув языком, с притворной снисходительностью парировала блондинка. – Мы здесь ненадолго, да и не по прихоти чьей-то понтовой дочки, в отличие от тебя. Удивительно, как эта увлекательная, насквозь ядовитая беседа, начавшаяся всего пару минут назад, стремительно набирала обороты, с каждой новой репликой все явственнее подтверждая худшие из догадок Вай. Наивный и безобидный ответ на вопрос о причине появления этой троицы таял с каждым мгновением, как дым. Но, к счастью или к сожалению, Вай никогда не била первой - неважно, один перед ней человек или целая компания. И как же порой до боли хотелось переступить через все эти внутренние табу, через выстроенные годами принципы. Однако она слишком ясно понимала, для чего ее сюда поместили и какого именно спектакля от нее ждут те, кто его устроил. – Ну, тогда спешу вас огорчить, – безразлично ответила Вай, откидывая вбок застиранный уголок покрывала. – «Чья-то понтовая дочка» не спешит со мной советоваться перед тем, как принимать какие-либо решения. В том числе и о переводе. – А по какой хер ей с тобой советоваться? – снова раздался грубый, пропитанный презрением голос с пола. Девушка уже перестала крутить в пальцах свой странный талисман и теперь всецело уставилась в спину Вай. – Если она и так знает, что ты за пачку сигарет и ее сказки о свободе мать родную заложила бы. Вай на мгновение застыла, ощущая, как каждая клетка ее тела напрягается в попытке сдержать внезапно нахлынувшую волну ярости. В ее мире, где все давно утратило четкие границы, все же существовали свои священные, нерушимые пределы - и тема ее родителей была одним из них. Никто, абсолютно никто не смел касаться ее памяти о них, а тем более бросать в ее сторону такие грязные, циничные намеки. А сегодня это произошло уже во второй раз, и совпадением здесь и не пахло. Она до боли прикусила внутреннюю сторону щеки, ощущая, как зубы смыкаются с такой силой, что во рту появляется резкий, неприятный металлический привкус. – Проверим, на что ты готова ради свободы? – тихим, низким голосом, в котором змеилось ледяное бешенство, спросила Вай, медленно разворачиваясь к девушке на полу. – Поверь, тебе лучше не знать ответ на этот вопрос, – сквозь сжатые зубы процедила та, медленно поднимаясь во весь рост. – Я до безумия любознательная, – Вай сделала еще шаг навстречу. – Или вас не успели предупредить? Худощавая рука рыжеволосой девушки вновь легла на ее плечо, на этот раз не преграждая путь, а скорее пытаясь удержать. – Тише, тише, насилие никому не поможет, – прозвучал ее высокий, почти детский голос, но теперь в нем слышались странные, проповеднические нотки. Она протянула Вай маленькую, потрепанную книжку в потертом переплете. – Прочитай и раскайся в содеянном. Может быть, тогда твоя душа будет прощена. Вай медленно повернула голову, изучающе глядя на рыжую. В чем заключалась ее роль в этом спектакле? С двумя другими и так все было понятно. Но эта… Ее безумие казалось иным - либо притворным, за которым скрывался свой, особый кинжал, либо настоящим, и тогда ее подбросили сюда с единственной целью - свести Вай с ума этими проповедями, до боли напоминающими монологи ее старого знакомого в изоляторе. Возможно, только воспоминание о нем и удержало Вай от того, чтобы резко не вывернуть эту назойливую руку. Она лишь нахмурилась и, почти машинально, приняла книгу. – Не утруждайся, этой уже ничего не поможет, – ехидно процедила блондинка, вновь вступая в разговор. Она сделала шаг вперед, затем еще один, и вот уже круг из трех девушек начал медленно, но неумолимо смыкаться вокруг Вай, отрезая пути к отступлению. – Но ты не переживай, – она мерзко облизнула нижнюю губу, наклоняясь так близко к мочке уха Вай, что та почувствовала ее горячее дыхание. – Мы с удовольствием присмотрим за твоей аристократкой. Когда-то, в те дни, когда Джинкс была еще совсем маленькой, Вай читала ей какую-то старую, потрепанную книгу, на страницах которой встретились строки, намеренно ею пропущенные. Тогда она посчитала неправильным сеять в неокрепшем сознании сестры подобные мысли. Строки те, впрочем, были не самыми ужасными - в них говорилось что-то о том, что гнев подобен кислоте, способной принести больше вреда сосуду, в котором хранится, чем всему, на что ее выплеснут. И долгое время Вай размышляла над этими словами, спрашивая себя: не является ли такое сравнение всего лишь удобным оправданием для несдержанности, попыткой прикрыть слабость красивой метафорой из детской книжки? Но сейчас, в этот самый миг, все разрозненные части мозаики в ее сознании сложились в единую, пугающе ясную картину. Картину, в которой не оставалось места для сомнений или рефлексии. А ирония момента заключалась в том, что именно теперь, когда корешок книги в ее руке внезапно обрел вес и твердость, она наконец поняла суть тех давно забытых слов. Резким, почти машинальным движением Вай подняла его и, не глядя, со всего размаху ударила снизу вверх, точно в нос блондинки. Тот самый сосуд, хранивший гнев, не выдержал - раздался глухой, влажный хруст, и струйка крови, сменившаяся мгновенным алым потоком, обильно хлынула из ее и без того шрамированного носа, заливая губы и подбородок. – Спасибо, – сдавленно, почти машинально бросила Вай, швыряя книгу обратно в руки ошеломленной рыжей. – Пригодилась. Шаг назад. Пальцы сами собой сжались в твердые, готовые к удару кулаки. Но блондинка даже не попыталась стереть кровь. Вместо этого ее лицо исказила бешеная восторженная улыбка, и она приглашающим жестом двух рук позвала Вай ближе. Вай сделала обманный выпад вперед, краем глаза уловив стремительное движение справа. Локоть сам рванулся навстречу угрозе - резко и точно. Воздух с шумом вырвался из легких лысой девушки, когда жесткий удар пришелся точно в горло. Она захрипела, отступая к кровати, и этого мгновенного замешательства хватило. Тело Вай работало на чистом инстинкте. Короткий замах, и тяжелый ботинок со всей силы врезался блондинке в живот, отбрасывая ее к самой двери. Не теряя ни секунды, Вай в два шага оказалась над ней. – Продолжим, или хватит с тебя? – прошипела Вай, обхватив ее шею одной рукой, чувствуя под пальцами напряженные мышцы и учащенную пульсацию. – Да пошла ты, – хрипло, с ненавистью выдохнула блондинка, плюнув на пол у ног Вай. Ответ был более чем исчерпывающим. Стало окончательно ясно, что ни одна из них не остановится на простом словесном запугивании. А значит, у Вай появился своеобразный карт-бланш - право на самозащиту, без оглядки на условности. Правда, сразу с несколькими серьезными противницами ей не доводилось иметь дело со времен подростковых разборок с одной из заунских банд, и сноровка за годы, проведенные в относительном уединении, заметно притупилась. И это проявилось в самый неподходящий момент: стоило Вай сосредоточиться на блондинке, как сзади кто-то осмелился нанести резкий, точный удар по затылку. Мир на мгновение поплыл, закружился, окрасился в звездные вспышки. Блондинка, заметив ее замешательство, тут же среагировала - с размаху ударила лбом в переносицу Вай и вцепилась зубами в руку, все еще сжимавшую ее шею. Вай стиснула зубы, заглушая вырывающийся от пронзающей боли крик, и на чистом адреналине, почти машинально, впечатала блондинку затылком в железную дверь. Раздался глухой стук, и хватка на ее руке ослабла - противница обмякла, потеряв сознание. Но не успела Вай перевести дух, как услышала за спиной пронзительный, яростный рык. Бритоголовая девушка, собрав последние силы, попыталась запрыгнуть ей на спину, чтобы повалить, но явно переоценила свою ловкость. Вай резко развернулась, перехватила ее и с силой швырнула к ближайшей стене. Та ударилась о бетон с глухим стоном и на мгновение замерла, растерянно озираясь по сторонам в тщетной попытке найти хоть какое-то оружие. Не найдя ничего, кроме пыли, она с новым визгом рванула вперед. Вай остановила ее одним стремительным ударом ноги в челюсть. – Так на что ты готова ради свободы? – тихо повторила свой вопрос Вай, останавливаясь в метре от корчащейся на полу девушки. – Ты так и не ответила. – Ты… все равно отсюда не выйдешь, сучка, – прохрипела та, перекатывая во рту сгустки крови и пытаясь подняться на локти. Вай даже не успела обдумать следующий шаг, как противница с неожиданной для своего состояния резкостью сорвалась с места, обхватила ее за талию и повалила на пол, осыпав градом слепых, яростных ударов по голове. Благо, Вай давно усвоила: правильная группировка - главное в любой драке, особенно когда тебя, судя по всему, пытаются не просто победить, а убить. Прикрыв голову руками, она избежала нокаута, а одним резким движением перекатилась, поменявшись с бритоголовой местами, и заблокировала ее руки коленями. Вай никогда не была сторонницей избиения лежачих. Но о каких моральных принципах могла идти речь, когда ее саму нарочно сделали мишенью в этой грязной игре? Несколько жестких, точных ударов в незащищенные участки головы заставили девушку под ней окончательно ослабеть. Из ее захвата ушла сила, а вместе с ней и последние проблески надежды на победу. На секунду Вай позволила себе поверить, что на этом все и закончится. Все живы, относительно целы, и произошедшее еще можно было бы списать на рядовую, пусть и жестокую, перепалку между сокамерницами. Но эта иллюзия продержалась ровно до того мгновения, когда что-то острое и до жути холодное с тихим, влажным звуком впилось ей под ребро. Боль пришла не сразу - сначала было лишь шокирующее ощущение вторжения, леденящий холод металла, разрезающего плоть. Поняв, что от лежащей без движения девушки можно больше не ждать подвоха, Вай медленно, с трудом повернула голову туда, откуда пришел удар - к той, о чьем присутствии она позабыла в ослепляющем угаре ярости. – Прости! – взвизгнула рыжеволосая, задирая руки вверх и отступая к двери. Ее голос дрожал, но в широко распахнутых глазах читалась не паника, а какая-то лихорадочная решимость. – Так правда очень нужно! И как же Вай была права в своих первоначальных догадках: за всем этим напускным, проповедническим безумием действительно скрывался стальной клинок. Жаль только, что осознание о том, что он может быть настоящим пришло слишком поздно, когда лезвие уже нашло свою цель. Стиснув зубы, и подавив стон, Вай с усилием вытащила из-под ребер маленький, почти игрушечный перочинный нож. Теплая кровь хлынула из раны, заливая тюремную робу темным, быстро расползающимся пятном. Сжав окровавленный нож в одной руке и прижимая рану ладонью другой, она поднялась с пола. Каждый шаг давался с трудом, подошвы шаркали по бетону, оставляя слабые алые следы. Она медленно, неотвратимо приближалась к рыжей, прижимая ее к холодной стене у двери. Та прижалась к бетону, понимая, что из этих четырех стен бежать некуда, и лишь следила за движениями Вай, даже не пытаясь сопротивляться. Вай остановилась в сантиметре от нее, чувствуя, как по телу растекается предательская слабость, а мир по краям начинает терять четкость. Она хотела бы задать вопрос -«почему?», «для кого?» - но сил хватило лишь на то, чтобы приставить окровавленное лезвие к тому самому, грубо заштопанному шраму на ее шее. Не для убийства. Нет. Это была отчаянная, почти инстинктивная попытка показать, как в одно мгновение свое же оружие может обернуться против тебя. Но ирония ситуации была горькой и совершенной: теперь эту же фразу с полным правом можно было отнести и к самой Вай. Потому что, как только рыжая ощутила холод стали на своей коже, ее левая рука резко дернулась и нанесла четыре быстрых, отчетливых удара по металлу двери - стук был ритмичным, выверенным, явно заученным шифром. И в то же мгновение, будто они все это время стояли за дверью в томительном, вымученном ожидании, створки с грохотом распахнулись, впуская в камеру двух миротворцев в полном обмундировании. Их движения были отточены до автоматизма: один жестким движением выбил окровавленный нож из ослабевших пальцев Вай, а другой мигом скрутил ее руки за спину, пригнув так, что ее лицо оказалось в сантиметрах от его коленей. Мир сузился до пола под ногами, до собственного хриплого дыхания и всепоглощающей, пылающей боли под ребрами. Но боковым зрением она успела уловить, как рыжая, прижавшись к стене, что-то отчаянно объясняла жестами конвоирам. Те проигнорировали ее пантомиму, будто не замечая, и, грубо вцепившись в плечи Вай, поволокли ее в коридор. Сквозь нарастающий белый шум в ушах до нее донеслись обрывки яростного спора. – Ты охерел, что ли? Веди куда сказано! – просипел сквозь шлем один, с силой дергая ее налево. – Не было приказа хоронить ее, придурок! – рявкнул второй, резко перетягивая Вай обратно, к себе. – Притащим сначала на перевязку, а утром со всем разберемся. – Мать твою… Чтоб я еще хоть раз… – выругался первый, но его хватка ослабла, и он с неохотой сделал шаг в сторону напарника. – Но если кто спросит - так и знай, я тебя нахер сдам и глазом не моргну. Мысленно поблагодарив конвоиров за то, что им все же удалось найти сиюминутный консенсус, пока она окончательно не истекла кровью, Вай сделала первый шаг вперед. И логичнее всего было бы в этот миг погрузиться в анализ случившегося, попытаться распутать клубок чужих замыслов, понять, кому было настолько выгодно не просто упечь ее за решетку, а стереть в порошок, навсегда убрать с дороги. Но Вай не могла. Да и, пожалуй, не хотела. Слишком много вопросов повисло в воздухе, слишком много загадок, чьих-то чужих, непонятных ей игр, в которые ее втянули против воли. И сейчас, пока холодная слабость медленно ползла по жилам, а в висках отдавалось глухим, навязчивым стуком, единственное, что по-настоящему двигало ее вперед, заставляя делать шаг за шагом, - это упрямая, инстинктивная вера в то, что ее история не закончится так. Не здесь, в этих вонючих, пропитанных чужим страхом стенах, не от кривого ножа какой-то обезумевшей маньячки, чье имя она даже не узнала. Ее смерть должна иметь если не смысл, то хотя бы вкус настоящей борьбы. И пока это упрямство теплилось где-то глубоко внутри, она продолжала идти, оставляя на сером бетоне свой прерывистый след.