Осуди меня

Два года до основных событий Мы все отчасти являемся усталыми кукловодами, сменившими реальность на тесное пространство за ширмой. Дергаем за нитки собственной значимости, разыгрывая спектакль для единственного зрителя - своего отражения в зеркале. Лелеем детскую веру в собственную исключительность, убеждая себя, что наши скромные таланты - не просто навыки, а сценарий, данный свыше, чтобы наконец-то поставить по-настоящему гениальную пьесу. Кто-то верит, что, надев мундир, станет мечом правосудия, отсекающим грязь порока. Кто-то пишет стихи, надеясь вложить в чужие умы свое личное понимание истины, забывая, что даже самые гениальные строки тонут в гулком эхе равнодушия. Мы все играем в мессию, пряча за высокими словами простую, детскую жажду быть признанными, услышанными. И Виктор не был исключением. Судьба, годами втаптывавшая его в грязь заунских переулков, однажды подбросила ему шанс - человека, который разглядел в нем не просто ученого, а творца. Силко предложил ему не работу, а цель: не лечить, а перерождать. Не облегчать страдания, а переписывать саму природу человеческого бытия. И как можно отказаться, когда на кону не просто успех, а осуществление той самой, выстраданной мечты - доказать, что ты не просто один из многих? Что твой ум - это не случайность, а предназначение? Но ничто в этом мире не дается просто так. У каждого дара есть цена, и за иллюзию величия приходится платить самой сущностью. Сначала «Мерцание» было надеждой. Потом - тайной. Потом - болью, въедающейся в кости, выжигающей разум. И когда пелена восторга наконец спадает, остается лишь холодная и неумолимая ясность. Ты видишь, во что превратилось твое «творение». Ты чувствуешь, как оно разъедает не только тела, но и души. И единственное, чего ты хочешь, - это отмотать время назад. Вернуть тот миг, когда ты еще мог сказать «нет». Но уже поздно. Поздно, когда фиолетовый туман уже стелется по улицам, а твое имя для тебя самого стало синонимом кошмара. Исчезнуть - вот что требовалось сделать. Просто уйти, оставив за спиной искалеченный город и собственную тень, раствориться в безликой толпе, где у каждого своя боль и свои грехи. Но Заун не отпускал. Он въедался в легкие едкой гарью, прорастал в венах темной влагой каналов, становился частью биологии, неумолимой и требовательной, как голод. Виктор мог бы бежать. Уехать туда, где имя Силко - лишь эхо, а «Мерцание» - страшная сказка для непослушных детей. Но его творения остались бы - не как наследие, а как болезнь, тихо пожирающая город изнутри. Не только на улицах, в пустых взглядах и дрожащих руках, но и внутри него самого, где «Мерцание» пульсировало в такт сердцу, напоминая: ты не творец, а соучастник. Тот, кто подписывает смертные приговоры, даже не глядя на имена. Кто-то должен был остановить это. Не герой - герои здесь не выживали, их стирали в порошок и развеивали над рекой, - но тот, кто знал каждую молекулу этого кошмара. А смириться означало признать: да, я чудовище. Я смотрю на искалеченные жизни и не нахожу в себе раскаяния. Именно поэтому, в очередной раз переступая через боль, от которой немело сердце и сжималось горло, Виктор снова стоял в цитадели кошмара - месте, которое по какой-то непостижимой причине все еще называли «лабораторией будущего». Будущего, которое он когда-то мечтал построить, а теперь должен был уничтожить. Воздух здесь гудел от низкого напряжения реакторов, а стены, покрытые инеем конденсата, отражали мерцание фиолетовых жидкостей, бурлящих в колбах невероятных размеров. Каждая из них была способна при одном неосторожном движении превратить даже крыс, прячущихся в темных вентиляциях, в искаженных тварей с горящими фиолетовым безумием глазами - существ, готовых разорвать все, что встретится на их пути. А люди… люди гордились этим. Смотрели на эти ядовитые субстанции с благоговением, словно на священные реликвии, не видя за этим блеском смерти. Они восхищались игрой света в пробирках, не понимая, что это последний танец света перед вечной тьмой. – Что-то поистине начинает трогать редкие струны моей души, когда сразу два гения вновь находятся в одном помещении, – раздался низкий, шипящий голос, словно исходящий от самой тени, со стороны металлической лестницы. Виктор медленно поднял голову, всматриваясь в фигуру, спускающуюся с ярусных переходов. С каждым шагом ее очертания все отчетливее проступали в мерцающем свете, подсвеченные ядовитым фиолетовым сиянием. – Пока не заметил ни одного, – безэмоционально ответил Виктор. – Самокритично, – с легкой усмешкой произнес Силко, окончательно выходя из полутеней и останавливаясь в нескольких шагах. – Хотя, я не большой фанат подобных явлений, – одним плавным движением он поправил безупречно сидящую жилетку, скользнув горящим взглядом по Виктору. – Свои заслуги нужно признавать, даже если порой кажется, что это граничит с гордыней. Лично мне это не мешает. А тебе? – Хотел бы я относиться ко всему происходящему с тем же восхищением, что так беспросветно заливает твои глаза, – сквозь зубы процедил Виктор, наблюдая, как Силко плавно подходит к одному из рабочих столов, уставленному образцами. – Но, судя по всему, внутри меня все еще осталось хотя бы подобие совести. Не утруждайся - это явление тебе тоже не знакомо, – бросил он ему в спину. – К чему столько необъяснимого негодования, мой друг? – через плечо поинтересовался Силко. – Я считал, что пара недель отстранения от всех рабочих процессов смогут пойти твоему светлому уму на пользу, – продолжил он, вращая в воздухе перед собой одну из пробирок с мерцающей жидкостью. – Но в этот раз мне, судя по всему, придется признать свою ошибку. Виктор раздраженно выдохнул, окидывая взглядом по-настоящему ужасающее своими масштабами помещение, и, глухо стукнув тростью, сделал шаг вперед. – Знаешь, теперь я наконец начинаю понимать, почему в этом проклятом месте нет ни одного даже самого крошечного окна, из которого можно было бы рассмотреть все, что творится на улицах города, – приглушенно произнес он, кивнув в сторону глухих стальных стен. – Ведь за то время, что я был «отстранен от рабочих процессов», мне удалось «насладиться» этими видами сполна. Он сделал еще шаг, вставая почти вровень с Силко, пытаясь разглядеть хоть тень стыда на том невозмутимом лице, но все было тщетно. Тот все так же, не проронив ни малейшей эмоции, подхватывал одну пробирку за другой, сравнивая цвет и консистенцию содержимого, словно Виктор не говорил ничего значительного. – Ты хоть раз интересовался, на что готовы люди ради жалкой капли этой дряни? – без всякой надежды на честный ответ спросил Виктор. – Конечно нет, ведь тебя это мало интересует. Так я расскажу, – его голос приобрел неожиданную резкость, что заставило Силко наконец перевести на него внимательный взгляд. – Они готовы перерезать глотку за пузырек с этой отравой, готовы совершить самое немыслимое преступление. А после - просто шагнуть через труп, с пустым взглядом и ощущением полной безнаказанности. Потому что ты внушил им, что они боги. А боги не отвечают за то, что творят со смертными. Силко слегка наклонился к Виктору, заставив того инстинктивно отстраниться. – Ты слышишь это? – нарочито таинственно произнес он, выводя медленные круги указательным пальцем у своего уха. – Они готовы, – прошипел он, выдерживая паузу, насыщенную гулом реакторов. – Готовы убивать, готовы падать на дно, готовы продавать последнее, что у них осталось. Я не заставляю их. Я просто дал им выбор, а они… они всегда делали один и тот же, – уже громче, с холодной уверенностью констатировал он, отступая на шаг и слегка разводя руками, будто демонстрируя невидимую аудитории плоды своего труда. – Ты хочешь взвалить на нас вину за их природу? Заун и до нас не был городом святых. Он был помойкой, где люди травились чем попало, лишь бы не чувствовать себя никем, – он поднял руку, постепенно загибая пальцы. – Алкоголь, дешевые таблетки, все что угодно. Они всегда находили способ забыться. Всегда унижали слабых, чтобы почувствовать себя сильными, – он сделал резкий разворот, окидывая властным взглядом свое царство. – Я не создавал монстров, Виктор. Я лишь дал им лучший облик. И, раз уж на то пошло… не стоит лицемерить. Ты ведь и сам когда-то предпочел бы сгинуть в забвении, если бы не наша работа, – он окинул Виктора оценивающим взглядом с ног до головы. – «Мерцание» дало тебе не просто тело. Оно дало тебе цель. А им - ощущение жизни. И в чем же мы в итоге так виноваты? – В чем мы виноваты?! – несдержанно выкрикнул Виктор. – Может быть, в чем ты виноват? Посмотри на меня! Взгляни на это… это тело, за которое я должен быть так «благодарен»! – он с силой стянул рукав своей поношенной куртки, обнажая руку, покрытую паутиной тонких шрамов и синеватых, будто светящихся изнутри прожилок. – Я месяцами тестировал на себе каждую новую формулу, что рождалась в твоем воспаленном сознании. Я верил… Верил, что однажды мы найдем баланс. Что когда-нибудь боль отступит, и я снова смогу ходить, не чувствуя, будто по моим нервам водят напильником, – его голос сорвался, став хриплым. – Но с каждой новой формулой я становился лишь живым контейнером для твоих экспериментов. И они… все эти люди на улицах… они чувствуют то же самое. Ты называешь это выбором? Это не выбор! Это ловушка… – его взгляд внезапно потух, опустившись вниз, будто тяжесть воспоминаний пригнула его к земле. – Они не ищут силы. Они бегут от ломки, которая заставляет чувствовать, будто твои кости дробят изнутри, даже когда ты просто лежишь и пытаешься не дышать. Они знают, что без этой дряни их мир сузится до размеров одной-единственной, невыносимой боли. И ты… ты дал им это. Ты подсунул им надежду, а потом отнял все, – едва слышно закончил он, осознавая, что говорит на самом деле уже не о ком-то, а о самом себе. – Так вот что на самом деле заставило тебя прийти сюда сегодня, – с легкой усмешкой произнес Силко, принимаясь за изучение стопки документов, намеренно демонстрируя полное равнодушие к словам Виктора. – Признайся же, тебе ведь плевать на этих людей? – слегка выглянув из-за кипы бумаг продолжил он. – Тебя пугает лишь одно - что наши эксперименты перестали приносить тебе личное облегчение, – он облизнул кончик пальца, переворачивая очередной листок, будто был поглощен сугубо практическими вопросами. – Но позволь напомнить, что «Мерцание» - не мой личный проект. Каждая формула, каждый прорыв - это следствие твоей работы, Виктор, – он развернул к нему один из документов, чуть встряхнув его в воздухе, будто предъявляя неоспоримое доказательство. – Ты вливал в себя эти формулы, стремясь к совершенству. Ты хотел быть больше, чем просто заунским калекой. И я дал тебе этот шанс, – с легким, почти театральным выдохом он сложил бумаги в аккуратную стопку и вернул ее на прежнее место. – Поэтому да, ты должен не проклинать меня, а благодарить. Ведь не приди я тогда, ты бы сгнил заживо в своей мастерской, так и оставшись никому не известным гением. – Ты ведь ни перед чем не остановишься… – разочарованно, из последних сил выдохнул Виктор, потирая переносицу двумя пальцами. – Скольких ты уже убрал с дороги? Десятки? Сотни? И если бы я прозрел чуть раньше… то вполне мог бы оказаться в их рядах? – он перевел безжизненный взгляд на самодовольное лицо Силко. – Ведь мертвые партнеры - самые удобные. Они не меняют показаний, не страдают угрызениями совести… Их просто цитируют в нужные моменты, приписывая им то, что выгодно. – Ты слишком увлекся своей новой ролью, Виктор, – чуть закатив глаза, с оттенком усталого раздражения процедил Силко. – Игра в частного детектива явно пошла тебе не на пользу. Ты начинаешь видеть тени там, где их нет, и придумывать сценарии, далекие от реальности, – его голос приобрел жесткость, означавшую смену тактики - от мнимого дружелюбия к откровенному давлению. – Если бы я хотел тебя убрать, ты бы уже давно стал еще одной статистической единицей. Но ты здесь. И это лишь подтверждает, что я держу слово. Мы стали командой. И останемся ею до конца. Он слегка оперся на край стола, скрестив руки на груди в характерном властном жесте. – «Мерцание» - это живой организм, – констатировал Силко, с неприкрытой гордостью в голосе. – Каждый здесь - шестеренка в отлаженном механизме. И если одна выйдет из строя, весь этот поистине волшебный ритм встанет, – он слегка пожал плечами, отводя взгляд в сторону, будто размышляя о чем-то отдаленном. – Поэтому твоя жизнь в безопасности. До тех пор, пока я не решу, что наш проект исчерпал себя. И только тогда мы оба сможем уйти на покой. Если, конечно, доживем. – А если я захочу прекратить это раньше? – осмелился едва слышно спросить Виктор. Силко на мгновение замер, а затем медленно перевел на Виктора взгляд, в котором не осталось ни тени прежнего снисхождения - лишь холодная, отточенная ненависть, готовая в любой миг обернуться действием. – Тогда я буду безумно разочарован, – тихо произнес он. – Но мне почему-то кажется, что это невозможно, – он резко оттолкнулся от стола и стремительно сократил дистанцию, обвив плечи Виктора властной рукой. – Оглянись вокруг, Виктор. Кто ты без меня? Талантливый неудачник, которого мир растоптал бы, не заметив. Они видят твою хромоту и отводят взгляд. Видят твои чертежи и называют их бредом сумасшедшего. Только я разглядел в тебе гения, – его пальцы сжали плечо Виктора еще крепче. – Без моего видения, без моих ресурсов, без моей воли ты, к моему огромному сожалению, лишь призрак в чулане с пробирками, чье имя никто не запомнит. Я же делаю тебя творцом. Архитектором новой реальности. Моим архитектором, – Силко наклонился ближе, и его дыхание, пахнущее дорогим табаком и чем-то химическим коснулось щеки Виктора. – И, прошу заметить, единственным архитектором. Ты должен ценить это. Потому что в этом мире никто, кроме меня, не стал бы так вкладываться в твой потенциал. Ты не просто ученый. Ты - мой ученый. И это величайшее признание, которого ты когда-либо был достоин. Виктор резко дернул плечом, скидывая с себя цепкую руку Силко, и готовясь изречь яростное возражение, но тот мгновенно поднял указательный палец, обрывая его на полуслове. – А теперь иди, проспись и возвращайся с ясной головой и готовностью покорять новые горизонты, – уже мягким, почти отеческим тоном произнес он. – Я начинаю порядком уставать от этих... эмоциональных всплесков, Виктор. Но все еще доверяю тебе. И очень надеюсь, что это наш последний разговор на подобные темы. Силуэт Силко начал постепенно растворяться в тенях, отбрасываемых громадными колбами, но на полпути он замер, будто вспомнив о чем-то второстепенном. – Мне крайне не хотелось бы извлекать шестеренку из моего собственного механизма. Особенно такую ценную, – едва слышно, почти шепотом добавил он. – Но я не потерплю бунта на своем корабле. Запомни это. Виктор устало провел рукой по лицу, ощущая под пальцами чужую кожу - холодную, восковую маску, надетую на пустоту. Шум в ушах стих, сменившись гулом абсолютной тишины, что возникает на дне глубокого колодца. Он стоял в самом центре созданного им мира, и этот мир был мертв. «Я не создавал монстров. Я лишь дал им лучший облик», – висели в воздухе слова Силко. И он, как всегда, говорил правду, от которой некуда спрятаться. Силко был просто самым честным зеркалом, отразившим уродливую, детскую жажду Виктора - быть не как все, возвыситься над жалкой биологией собственного существования, оставить шрам на лице мира, чтобы хоть что-то доказать ему, этому равнодушному городу. Ненависть растворилась без остатка. Что толку ненавидеть болезнь, если ты сам - ее источник и носитель? Силко был лишь симптомом. Болезнь же была в самом Зауне, в его проржавевших венах-каналах, в его выжженной душе. И она была в нем, Викторе, сросшись с костями, пульсируя в такт сердцу. Против этого нет оружия. Нельзя объявить войну воздуху, которым дышишь. Виктор поднес ладонь к глазам, разглядывая синеватые прожилки под кожей. Эти руки, когда-то выводившие формулы, сулившие исцеление, теперь были просто инструментами, исполнившими свою работу. История была окончена, и он дочитал ее до последней строки, не испытывая ничего, кроме усталого удовлетворения от того, что больше не нужно перелистывать страницы. Он не будет бороться. Эта мысль не была поражением. Она была освобождением от надежды, от долга, от самого себя. Какое-то время он еще будет двигаться по инерции, как заводная кукла, чей механизм еще не до конца развалился. Но душа его уже легла на дно, завернувшись в свинцовое одеяло апатии, и смотрела на мир пустыми, ничего не желающими глазами. Впереди не было ни света, ни тьмы. Только бесконечная, серая гладь оцепенения, на которую ему предстояло смотреть до самого конца.