Осуди меня

Вода в ванне была такой же теплой, как кровь, только что покинувшая вену. Она окутала кожу Кейтлин невесомой вуалью, поглотившей осколки очередного тяжелого дня. В воздухе витали ароматы миндального масла и лаванды - сладкие и удушливые, за которыми скрывалось нечто иное, старое и терпкое, словно привкус тоски на языке. «Чистота - это насилие», – подумала Кейтлин, устало намыливая кожу ароматной пеной, словно пытаясь втереть следы ладоней, которые никогда не касались ее там. Она откинулась на холодный край ванны, сомкнув глаза. Под тонкой кожей век проступили образы, подобные фотографиям, проявленным в растворе: шрамы бетонных стен, влажный блеск решеток, зеленый свет ламп, мерцающих в коридорной мгле. И Вай. Всегда Вай. Она провела ладонью по собственному запястью, ощущая под пальцами ровный пульс, и представила, как могла бы лечить ее раны - не те, что видны, а те, что скрыты глубоко внутри, как ржавчина на душе. Но мир за стенами этой комнаты не был миром исцеления. Он оставался пространством условностей, где каждый жест взвешивали на золотых весах, а атмосфера сгущалась от чужих ожиданий. За дверью слышались приглушенные шаги матери, звон хрусталя в гостиной. Звуки безупречного существования, внезапно ставшего тесным, чужим и до тошноты пустым. И эту пустоту не заполнить безделушками, приобретенными в порыве и забытыми через две недели. Эту пустоту оставила после себя Вай. Вернее, ее отсутствие. И все, чего по-настоящему желала сейчас Кейтлин, - просто находиться с ней рядом. Без страха за будущее, без леденящего душу осознания, что ее любовь способна обратить их чувства в горсть пепла. Но это казалось невозможным. Одиночество давно перестало быть для Кейтлин просто состоянием - оно превратилось в навык, рефлекс, вторую кожу. И когда в ее жизни появилась Вай, вся эта отлаженная система дала сбой. Она начала хотеть невозможного - обычной жизни. Но Кейтлин знала, что обычной жизни для нее не существует. Ее одиночество было не тюрьмой, из которой она мечтала сбежать, а убежищем, которое защищало от нее весь остальной мир. Выйти из него - значит объявить всему миру войну, в которой единственным трофеем станут чужие сломанные жизни. И ради чего? Ради нескольких ночей в чьих-то теплых объятиях? Ради иллюзии, которая все равно рассыплется, как только Вай неизбежно прочтет Кейтлин как книгу, с самого начала написанную для плохого конца? Нет. Лучше уж быть надежным стражем своей тюрьмы, чем нести разрушение на свободе. Кейтлин медленно приоткрыла глаза, и ее пальцы невольно потянулись к ключицам, где тонкая цепь с кроваво-алым камнем скользила по влажной коже, оставляя за собой невидимый след. Два пальца сомкнулись вокруг подвески с такой силой, что на нежной шее проступили багровые отпечатки, и в следующее мгновение в напряженной тишине ванной комнаты раздался тихий щелчок, после чего холодный металл остался лежать в ее сжатой ладони. Небрежным движением, полным скрытого отвращения к самой себе и этому бесполезному украшению, она швырнула цепь на холодный кафель, где та упала рядом с изящным бокалом на тонкой ножке, стоявшем там как немой укор ее нынешнему состоянию. Ее рука сама потянулась к запотевшему стеклу. Она поднесла бокал к своим губам, ощущая, как очередной глоток обжигает горло терпкой горечью выдержанного вина, в послевкусии которого угадывались ваниль и табак. Кейтлин не любила пить. Скорее, даже ненавидела. Но она пила не для того, чтобы стало весело. Она пила для того, чтобы стало тихо. Ведь в последнее время к ее собственному ядовитому внутреннему голосу добавился еще и теплый голос Вай, который, как бы Кейтлин того не желала, все равно был тише собственного. А собственный днями напролет шептал, что любое ее прикосновение несет лишь разрушение, что она - воплощенная угроза для тех, кто осмелится подойти слишком близко. Алкоголь становился единственным средством, способным заглушить этот шепот, сделать его невнятным и замедленным, пока тот не тонул в густом тумане, накрывавшем сознание тяжелым, безразличным покрывалом. Он был ватой, которую она набивала в свой череп, чтобы ничего не дребезжало и не билось о стены сознания. Анестезией, необходимой для ежедневной операции под названием «быть Кейтлин Кирамман», а без этой горькой жидкости она оставалась просто живым нервом, обнаженной раной, по которой безжалостно дул ледяной ветер пустоты, заставляя содрогаться от боли каждого невысказанного слова и каждого непрожитого чувства. Но что, если Виктор, с его вечной проницательностью, все же был прав? Возможно, и правда наконец пришло время принять ту горькую истину, что видна всем, кроме нее самой? Может, Вай действительно различает все эти трещины? И что поразительнее всего - она не отворачивается. Не пытается замазать их лживым лаком, как это делали прочие. Вай смотрит на них с таким спокойным пониманием, будто в ее руках уже зажат тот самый инструмент, что способен не просто замаскировать, но исцелить саму структуру поврежденного материала. И самое ужасное - с каждой секундой, с каждым новым витком размышлений, Кейтлин все сильнее начинает верить, что та действительно сумеет их залатать. Что ее присутствие - это та самая грубая, заунская нить, которой можно сшить ее душу, разорванную надвое непрекращающейся внутренней борьбой. Что, если истинная сила заключается вовсе не в том, чтобы выстоять в одиночку, а в том, чтобы позволить кому-то другому стать твоим спасением? Не через насилие, не через контроль, а через простое, тихое присутствие. Через ту самую доброту, в которой нет ни капли пилтоверского расчета. Что, если ее могут любить не как «проект», не как поврежденный артефакт, требующий срочной реставрации, а просто так? Со всеми ее трещинами, сквозь которые все эти годы медленно утекали чувства. И, возможно, эти трещины и не изъян вовсе? Возможно, это и есть ее уникальный узор - причудливый, асимметричный, местами даже уродливый, но единственно подлинный. И если она однажды рискнет по-настоящему, позволив Вай подойти достаточно близко, чтобы ощутить шероховатость этой сложной, колючей, местами обвалившейся текстуры ее души... Если та действительно увидит ценность не в отполированном до зеркального блеска фасаде дочери Кирамман, а в этом хаотичном рисунке... Просто потому, что он - ее. Потому что он настоящий. Тогда это станет единственной битвой, в которой Кейтлин с радостью признает свое поражение. Поражение, которое будет ощущаться величайшей победой. Единственной победой, имеющей смысл. Кейтлин медленно поднялась из начинающей остывать воды, заставив бесчисленные капли разлететься по глянцевой поверхности сантехники, словно россыпь прозрачных жемчужин. Ступив босыми ногами на ледяной кафель, она скользнула взглядом по пустой бутылке из-под вина, одиноко лежавшей посреди ванной комнаты, и ощутила, как знакомое, ненавистное, но столь желанное головокружение начинает окутывать ее сознание мягкой, но неумолимой пеленой. Это означало лишь одно - ночь не будет долгой, а погружение в забытье окажется милосердно глубоким. Одним плавным движением сорвав шелковый халат с позолоченного крючка, она накинула его на влажную кожу, не утруждая себя завязыванием пояса - даже это простое действие казалось теперь неподъемным усилием. Сделав шаг к выходу, она внезапно замерла, позволив себе на мгновение погрузиться в опасное течение воображения: что, если бы этой ночью ее до абсурда огромная, пустая ванна не была бы такой безмолвной? Бесчисленные зеркала, украшавшие стены, запотели бы от их сплетенного дыхания. Вай прижала бы ее к холодной плитке, сама оставаясь обжигающе теплой на ощупь. Кейтлин впилась бы в ее губы зубами - нежно, оставляя след, но не доводя до крови, ощущая, как та полностью отдается ее власти. А после они ушли бы под душ, где вода могла бы смыть все - условности, ненужные слова, груз прежних жизней, оставив лишь суть двух голых тел. Доверие и предательство, слившиеся воедино. Кейтлин закрыла бы глаза, подставив лицо под струи, а Вай смотрела бы на нее, понимая, что в этот миг она одновременно ее спасение и проклятие. И Кейтлин молилась бы ей - без слов, лишь стонами и дрожью в ослабевших коленях. А Вай ловила бы каждый ее звук, бережно складывая в сокровищницу своей памяти. Резко очнувшись от этого наваждения, Кейтлин с силой прикусила внутреннюю сторону щеки, и широко распахнула дверь, ведущую в спальню, с железной ясностью осознавая: отныне они лишь друзья. Она сама провела эту черту. И теперь нет ничего постыднее, чем после всех озвученных слов позволить алкогольным выдумкам разрушить собственноручно возведенные барьеры. Проблески трезвого мышления, еще теплившиеся в глубине сознания, напоминали ей, что все эти размышления о мнимой любви, о Вай как о родственной душе - не более чем иллюзия, порожденная внутренним голосом, что еще не смирился с принятым решением. К утру эти призраки рассеются, как и всегда. Главное сейчас - не поддаться их сладкому, но губительному шепоту. Приоткрытое окно впускало в спальню прохладное дыхание осени, заставляя тонкую тюль трепетать подобно призрачному занавесу между реальностью и ее смутными желаниями. Стремясь изгнать из сознания любые мысли, Кейтлин приглушила основной свет, оставив лишь теплый отсвет ночника, и приблизилась к прикроватной тумбочке, уже мысленно ощущая холодок флакона со снотворным в ладони - этой верной гарантией забвения, способного в сочетании с алкогольной амнезией окончательно завершить столь странный вечер. Но неведомый импульс заставил ее руку замереть у ручки ящика. Так ли уж опасны фантазии, если им суждено навсегда остаться в пределах сознания? Никто не проникнет в ее мысли и не узнает, какие образы рождались в ночной тишине. Возможно, именно они и есть та самая разрядка, в которой так отчаянно нуждалось ее тело, давно превратившееся в оголенный провод. Мысленные картины не в силах изменить принятых решений, а значит, не несут реальной угрозы. Медленно убрав руку от соблазна химического забвения, Кейтлин опустилась на шелковые простыни, остановив взгляд на гигантской тени на стене - уродливом двойнике ее одинокой фигуры. Эта тень могла бы быть их общим отражением - причудливым существом с двумя головами, сплетенными в едином порыве. Она могла бы вести их танец по воле этого темного близнеца, целуя Вай там, куда ляжет тень, касаясь тех мест, что укажет синеватый контур. Они стали бы рабынями этого силуэта на стене, а Вай смотрела бы на их слияние, видя, как они превращаются в чудовищное, но прекрасное целое. Откинувшись на прохладную подушку, Кейтлин позволила ладони медленно скользить по собственному телу. И в этот миг навязчивый внутренний голос, тщетно пытавшийся напомнить о границах дозволенного, наконец стих, превратившись в едва слышный шепот, потерявший всякую власть над ней. Она закрыла глаза, подушечками пальцев очерчивая ареолы напряженных сосков, воображая, как они могли бы заниматься любовью с Вай на этой самой кровати - с такой яростью, что деревянная спинка начала бы отбивать ритм о стену. Настойчиво, громко, без тени стыда. Она хотела бы, чтобы Вай впилась пальцами в ее бедра с такой силой, что остались бы синяки, хотела оставить царапины на ее спине в порыве страсти, как осознанный акт маркировки, чтобы утром, глядя в зеркало, она могла вспомнить каждый момент этого добровольного разрушения. Кожа Кейтлин начала постепенно покрываться мурашками - то ли от прохладного воздуха, струящегося из окна, то ли, что было вероятнее, от тех сокровенных фантазий, что заставляли ее сердце выбивать бешеный ритм в груди. Она провела ладонью по животу, медленно спускаясь к внутренней стороне бедра, воображая, как могла бы покрыть горячими поцелуями каждую часть тела Вай, не оставляя ни сантиметра без внимания. Медленно, с полной концентрацией, продвигаясь все ниже, пока бедра Вай не начали бы дрожать от предвкушения, а из ее горла не вырвался бы первый прерывистый стон. Но вместо того, чтобы сразу коснуться самого желанного, Кейтлин могла бы стать картографом ее тела. Родинки на коже Вай перестали бы быть просто пятнышками - они превратились бы в звезды. А Кейтлин соединяла бы их воображаемыми линиями, мечтая прикоснуться к этим созвездиям, стать для них темной материей, невидимой силой, удерживающей их вместе. Чтобы ее дыхание стало для них ветром, меняющим форму галактик на этом живом полотне. Чтобы когда их тела наконец слились, звезды сошли с небес кожи Вай и впитались в плоть Кейтлин, создавая новую, общую вселенную, невидимую для телескопа, но ощутимую на вкус. И конечно, Вай не смогла бы долго ждать, переняв инициативу и всей душой желая прикоснуться к Кейтлин. Та без раздумий позволила бы ей это - позволила бы этим грубым пальцам скользить по ее влажной коже, выводить плавные, ускоряющиеся круги вокруг пульсирующего клитора, ненадолго отрываясь, чтобы собрать смазку, и вновь возвращаясь к тому, что заставляло тело Кейтлин выгибаться в немом экстазе. Кейтлин чуть шире раздвинула бедра, позволяя фантазиям хотя бы отчасти стать реальностью. Плавно стимулируя свой клитор, она представляла, как следом за пальцами мог бы последовать теплый язык Вай, который мгновенно вырвал бы у нее сдавленный крик от нахлынувшего наслаждения и нарастающей жажды почувствовать ее внутри. Не в силах больше сдерживаться, Кейтлин медленно ввела в себя один палец, издав приглушенный стон. Вай наверняка была бы с ней грубой. Кейтлин жаждала этого. Поэтому следом она вошла в себя уже двумя пальцами, с каждым мгновением наращивая темп, думая о том, что могла бы шептать ей Вай в этот миг. Как могла бы просить Кейтлин быть громче, как входила бы в нее все глубже и глубже, а затем, играя, ненадолго останавливалась, и вновь проникала еще резче. Бедра Кейтлин начали судорожно смыкаться, а в глубине живота нарастал огненный шар, готовый разорвать ее изнутри. Но она отчаянно сопротивлялась кульминации, желая продлить эти фантазии, удержать в сознании ощущение Вай внутри себя - плотное, влажное, пульсирующее. В самый пик она жаждала услышать хруст ножки кровати, пружины матраса, чего угодно, чтобы этот звук слился с их прерывистым дыханием в единый симфонический взрыв. Но реальность, как всегда, оказалась сильнее. В миг, когда волны оргазма затопили ее тело, она с пугающей ясностью осознала: этого недостаточно. Мало воображать кожу Вай под своими пальцами - нужно ощущать ее соленый вкус на языке. Мало мечтать о том, что та могла бы с ней сделать - нужно, чтобы ее грубые руки уже сжимали ее бедра, впивались в волосы, входили в нее с той неистовой силой, что стирает границы между болью и наслаждением. Тяжело выдохнув, Кейтлин не решилась открыть глаза, понимая всю глубину самообмана. Эти «безобидные фантазии» не погасили внутреннее напряжение - они превратили его в ток высокого напряжения, готовый спалить все дотла. И теперь ей предстоял самый тяжелый выбор: навсегда заставить замолчать один из внутренних голосов. Тот, что шептал о неприкосновенности чужих границ. Или тот, что кричал, будто единственным смыслом ее существования стало полное обладание Вай - ее дыханием, ее стоном, ее покорным телом под ее властью. Ответ стал очевиден еще в тот миг, когда пальцы Кейтлин довели ее до оргазма, а в воздухе повис терпкий запах кожи Вай. Пусть это будет безумием. Пусть это разрушит все каноны ее прежней жизни. Просто потому, что она хочет ее - хочет впиться в ее плоть зубами, хочет чувствовать ее под ногтями, хочет, чтобы их зрачки расширились до абсолютной тьмы, поглотившей весь свет. Разве желание - преступление? Этот голод был самой честной частью существа Кейтлин. И она устала запихивать его обратно в самые темные углы души.