Осуди меня

Теплая вода струилась по телу Вай ровными потоками, смывая не столько физическую грязь, сколько липкий налет тяжелых размышлений, скопившихся после встречи с Джинкс. Острая, режущая боль первых дней постепенно притупилась, превратившись в глухую, ноющую тяжесть, что по ночам заставляла ее ворочаться на скрипящей койке, вновь и вновь прокручивая в памяти каждый миг их последнего разговора. А под утро, когда измученное сознание наконец отпускало, приходило трезвое, выстраданное понимание. Вся ее жизнь, все ее существование держалось на одной-единственной клятве - быть защитой и опорой для сестры. Разве могли эти обеты, произнесенные когда-то в темноте их общей комнаты, рассыпаться в прах от одного лишь прикосновения к горькой правде? Вай не принадлежала к числу тех, кто бросает слова на ветер. И сейчас, сквозь сковывающую душу боль от осознания, что ее сестра стала чудовищем, не сумевшим найти в себе сил для чистосердечного признания, она понимала - Джинкс оставалась ее самым близким человеком. Той, кому Вай в самых потаенных уголках сердца по-прежнему желала света и спасения, даже если другая ее часть, израненная и обманутая, ненавидела Джинкс всем своим существом. Любовь, оказалось, всегда была сильнее. Даже если сестра не заслуживала ни капли ее милосердия, Вай не могла переступить через саму себя. Ведь с самого начала этого кошмара, с той секунды, когда ее задержали, она внутренне готовилась понести наказание за другого. А тем более - за единственного родного человека, что у нее оставался в этом жестоком мире. Да, Кейтлин была тем самым лучом, пробившимся сквозь беспросветную тьму ее существования, сумевшим вселить в нее призрачную, но такую желанную надежду на иную реальность, где справедливость возможна и где они вдвоем способны выиграть эту безнадежную битву. Но как можно одержать победу в игре, если ты с самого начала входила в нее чтобы проиграть? Больнее всего будет сознаться в этом именно ей. Если Вай возьмет всю вину на себя прямо в зале суда, Кейтлин потерпит сокрушительное, безоговорочное поражение. Но она справится. Она сильная. Справится и с тем, что Вай навсегда исчезнет из ее жизни, растворится в тюремной системе, ведь на ее пути еще будет множество таких же потерянных, отчаявшихся душ, требующих защиты. А вот Вай... Вай смутно представляла, что когда-нибудь сможет найти кого-то, хотя бы отдаленно способного занять то уникальное место, что в ее душе невольно заняла Кейтлин. Но жизнь, как известно, редко предлагает все и сразу. Порой приходится принимать решения, которые неизбежно ранят одних, но дарят шанс на спасение другим, - и в такие переломные моменты необходимо заглушить голос сердца и отдаться во власть холодного, беспристрастного рассудка. Иначе рискуешь потерять все до единой крупицы, запутавшись в тщетных попытках ухватить то, что по определению принадлежать тебе не может. Вай провела мокрой ладонью по лицу, сметая капли, застрявшие в ресницах. Вода продолжала капать с красных прядей на плечи, когда она, не вытираясь, вышла из душа, оставляя на холодной кафельной плитке отпечатки босых ног. «Скоро все закончится» – эта мысль билась в висках ровным, навязчивым ритмом, сопровождая ее походку до знакомой раздевалки. Пространство оглушало нарастающим гулом голосов, где отдельные слова тонули в общем потоке жалоб, сплетен и смеха. Женщины, завершая вечерние процедуры, создавали своим движением какую-то особую атмосферу временного приюта, где у каждой был свой уголок и свои ритуалы. Вай механически натянула на себя грубую ткань тюремной робы, ощущая знакомый запах дешевого стирального порошка. Она уже мысленно повторяла распорядок вечернего построения, торопливо растирая волосы полотенцем, когда дверь в душевую с грохотом распахнулась, нарушая установленный ритм. В раздевалке на секунду воцарилась тишина, сменившаяся нарастающим ропотом. Голоса слились в недовольный гул, полный недоумения и раздражения - у всех еще было время. Но на пороге стояла всего одна женщина, с которой Вай, за время своего заключения успела найти общий язык, если так можно было назвать их редкие, но содержательные диалоги. – Вай, шевелись, там к тебе гости! – ее резкий и громкий голос легко перекрыл общий шум. Она стояла, непринужденно опершись о косяк, и с абсолютно беззаботным видом ковыряла в зубах заостренной щепкой. Вай медленно подняла на нее хмурый взгляд. – Прям так что ли? – глухо спросила она, с некоторым отвращением разглядывая свою мятую, местами влажную робу. – Ну нет, платье тебе притащила, – женщина усмехнулась, скользнув оценивающим взглядом по ее фигуре. – Давай резче, жду две минуты и забираю как есть. Вай с раздражением швырнула полотенце на ближайшую скамью, где оно бесформенной массой расползлось по потертому дереву. Ботинки с трудом налезали на мокрые ноги, и каждый шаг отдавался неприятной сыростью, когда она медленно двинулась к выходу. В голове, отсекая все остальные мысли, назойливо крутился один-единственный вопрос, отбивающий такт ее шагов: кому и что от нее было нужно за час до отбоя? Она распахнула дверь в коридор, где ее уже ожидала знакомая фигура. Марта непринужденно покачивала в руке наручники, а ее лицо расплылось в характерной, чуть ироничной улыбке. Этот жест не был ни оскорблением, ни проявлением власти. Марта просто стала единственным человеком в форме, способным понять Вай в те долгие часы, когда Кейтлин не было рядом. Казалось, она даже не вникала в детали обвинения Вай - знала лишь обрывки, но никогда не использовала их для унижений или давления. Ей достаточно было незаметно прикрывать Вай от самых назойливых приставаний и иногда спрашивать, как дела, - с той сдержанной заботой, которую обычно дарят дочери. Между ними даже успел сложиться свой свод негласных знаков и шуток, понятных только им двоим. И сейчас, глядя на наручники в руке Марты, Вай лишь усмехнулась и молча протянула руки вперед. – Что, даже сейчас не вариант без них? – спросила Вай с легкой надеждой. – Поздно же. – Слушай, да хрен бы я на тебя вообще их цепляла, но сама понимаешь, поволоку тебя под ручку через весь коридор, а потом тебе штраф, а меня в карцер, – почти виновато объяснялась Марта, застегивая наручники на запястьях Вай. – Ну, или наоборот… Вай тихо рассмеялась, повторяя ее шаги по длинному коридору. – А что там на этот раз? – бросила она вслед надзирательнице. – Допрос, внезапное заседание или что-то поинтереснее придумали? – Меня не просвещают, дорогуша, – ответила женщина тепло, но твердо. – Сказали привести, вот и веду. Вай молча кивнула, снова погружаясь в пучину собственных мыслей, и лишь спустя несколько минут осознала, что они уже подошли к знакомой двери - той, что вела в помещение, где происходили ее встречи только с одним человеком. Сердце внезапно забилось с такой силой, что дыхание перехватило. Сколько бы раз они ни виделись, каждая разлука ощущалась как вечность, а каждая новая встреча становилась испытанием на прочность - особенно после того, как они обе добровольно навесили на свои отношения «почетный» ярлык дружбы. И сейчас, стоя на пороге, Вай не знала, с какими вестями пришла к ней Кейтлин посреди ночи. В расписании этой встречи не было, а значит, новости могли быть как ужасающими, так и - она с трудом позволяла себе надеяться - несущими наконец хоть какой-то свет. Но в глубине души, вопреки всем доводам рассудка, ей отчаянно хотелось верить именно в последнее. – Прошу, – с театральным жестом распахнула дверь Марта, пропуская Вай вперед. Та окинула взглядом пустующее помещение и с неожиданным облегчением ощутила, как на мгновение спадает привычное напряжение. Хотя бы несколько минут у нее будет, чтобы собраться с мыслями, привести в порядок разбегающиеся эмоции. – Встреча помечена как неограниченная по времени, – сообщила Марта, пока Вай занимала свое место за столом. – Но если совсем утомишься - кричи, отведу обратно. И жалобу напишу, чтобы в следующий раз в полночь к тебе не перлись. – Все в порядке, – слегка смущенно ответила Вай. – Но... спасибо. Оставшись в полной тишине, Вай медленно обвела взглядом знакомую комнату, с тоской осознавая, что вероятно находится здесь в последний раз. И Кейтлин, будто бы тоже знала это - между ними с самого начала существовала странная, почти мистическая связь, позволявшая чувствовать мысли друг друга на расстоянии. Именно это незримое единство сейчас причиняло особую боль - ведь их пути должны были разойтись именно сегодня, когда у Вай не было возможности подготовить достойные прощальные слова. Но, возможно, так было даже лучше - сказать все как есть, без заранее отрепетированных фраз, позволить накопившимся чувствам вырваться наружу в последний раз быть с ней абсолютно честной. Вай откинулась на спинку стула, не отрывая взгляда от дверной ручки. Ее пальцы непроизвольно сжались, когда она представила момент, когда та начнет поворачиваться. Сердце отчаянно колотилось в груди, словно это было не вынужденное свидание в тюремных стенах, а долгожданная встреча влюбленных. Все попытки успокоиться за эти несколько минут терпели полный крах, и это стало окончательно ясно, когда ручка наконец плавно опустилась, а в проеме возникла Кейтлин. Она была прекрасна - это Вай осознавала еще с самой первой встречи, но сегодня в Кейтлин было что-то особенное, какая-то неуловимая перемена, заставлявшая сердце сжиматься с новой силой. Казалось, с каждым их свиданием ее черты становились все отчетливее, а взгляд - глубже, независимо от того, во что она была одета. Сейчас на ней не было привычного многослойного костюма, скрывавшего ее фигуру под грузом пилтоверской элегантности - лишь темные брюки и простая белая рубашка с закатанными до локтей рукавами, обнажавшими тонкие запястья. И в этом образе, лишенном обычной строгости, она казалась уязвимее, реальнее. Вай впервые заметила небольшую деталь: из-под ворота рубашки виднелся тонкий серебряный кулон с кроваво-красным камнем, украшавший ее тонкие ключицы. Ранее она его не замечала - то ли Кейтлин его не носила, то ли он просто терялся среди броской безупречности ее костюмов. Но сейчас, на фоне простой ткани, этот алый камень казался единственным ярким акцентом - сдержанным, но невероятно значимым. Он притягивал взгляд, как капля крови на снегу, как тихое признание, спрятанное от чужих глаз. И Вай поймала себя на мысли, что никогда еще не видела ничего прекраснее этой простой, почти аскетичной детали, которая вдруг рассказала о Кейтлин больше, чем все ее идеальные костюмы, вместе взятые. – Не могу быть уверена на сто процентов, но, кажется, дружеские встречи проходят немного иначе, – произнесла Вай, и в уголках ее губ дрогнула легкая улыбка. Она чуть приподняла скованные руки, жестом указывая на наручники. Кейтлин не произнесла ни слова в ответ. Вместо этого раздался тихий, но отчетливый щелчок - она закрыла дверь, но вместо того, чтобы направиться к своему стулу, плавно развернулась и, достав из кармана небольшую связку ключей, повернула их в замке несколько раз. Спрятав ключи обратно в ладони, она наконец повернулась к Вай. – Возможно, – она все еще не спешила занять свое место, обходя стол медленными шагами. – Хорошо, что у нас есть возможность исправить это недоразумение. Остановившись рядом с Вай, она слегка облокотилась о край стола и, не глядя, нащупала в связке нужный ключ, зажав его между двумя пальцами. – Вставай, – тихо попросила Кейтлин. Вай непроизвольно сглотнула, чувствуя, как учащается ее пульс. Она абсолютно не понимала, что происходит. Кейтлин... казалась другой. Будто что-то внутри нее изменилось за время их разлуки. Но эта перемена не отталкивала - напротив, влекла с еще большей силой, и от этого становилось страшно. Страшно, потому что грань, которую Вай боялась переступить, становилась все призрачнее, и Кейтлин, будто бы намеренно стирала ее каждым своим движением, каждым словом, произнесенным сегодня особым, низким и тихим голосом, от которого по коже бежали мурашки. – Так ведь... нельзя? – робко выдохнула Вай, не отрывая взгляда от ее глаз. – Нельзя, – без тени сомнения ответила Кейтлин. – А еще нельзя быть настолько невнимательной к своей работе, чтобы не заметить, как у тебя из кармана вытаскивают связку ключей. Так кто же больше виноват в этом абсолютно беззаконном происшествии? Не находя слов для возражений, да и не желая их искать, Вай покорно поднялась с места, оказавшись в считанных сантиметрах от Кейтлин, и молча протянула ей свои запястья. Тонкие пальцы мягко обвили ее кожу, и с тихим щелчком наручники разомкнулись, превратившись в руке Кейтлин в холодный, бесполезный груз. – И... что будем делать, когда пропажу заметят? – спросила Вай. – Понятия не имею, – усмехнулась та со странной, безрассудной легкостью. – Впервые в жизни я не продумала дальнейший план действий. – А сейчас? – Сейчас у нас есть примерно час до того, как сюда начнут ломиться, – тихо, но уверенно ответила Кейтлин, не отводя от Вай взгляда. – Этого должно хватить, чтобы придумать внятное объяснение. Или... доказать друг другу, что мы не умеем дружить. – Мы или ты? – ирония в голосе Вай была мягкой, почти нежной. Она наконец каждой клеткой тела понимала причину этой внезапной перемены в поведении Кейтлин. – Я, – шепотом призналась та, откладывая наручники на стол с резким, металлическим лязгом. Вай заметила легкую дрожь, пробежавшую по телу Кейтлин, хотя в комнате было душно. Она боялась. Боялась, что ее смелость окажется напрасной, что Вай не захочет играть по ее правилам, которые менялись каждую встречу. Но как же она ошибалась, если думала, что все это не было единственным честным желанием Вай, преследовавшим ее каждую ночь. Вай знала, что рано или поздно это произойдет, что их хрупкая «дружба» не выдержит напряжения, но не ожидала, что все случится так скоро. И раз уж это произошло, она была полна решимости сделать эту последнюю встречу наедине самым ярким воспоминанием - последней вспышкой света перед надвигающейся тьмой. Она робко коснулась руки Кейтлин, медленно проводя пальцами вверх по теплой коже, пока ладонь не легла на ее талию. Вай внимательно следила за малейшей реакцией, но Кейтлин оставалась неподвижной, словно наслаждаясь каждым мгновением этого напряженного ожидания. Вай остановилась, помня свое обещание: не прикасаться к ней без явного разрешения. И Кейтлин поняла. Одним плавным движением она взяла вторую руку Вай и прижала ее к своей талии. Затем обвила ее шею руками, на мгновение скользнув взглядом по губам, прежде чем сама прильнула к ним с жадностью, которая, казалось, копилась вечность. Все барьеры рухнули. Вай сделала шаг вперед, их тела соприкоснулись, и, не отрываясь от сладких губ Кейтлин, она начала медленно исследовать ее тело ладонями - осторожно, словно прикасаясь к хрупкому и бесценному сокровищу, которое нельзя было прижать с той грубой силой, о которой в глубине души так отчаянно мечтала. На мгновение разорвав поцелуй, Вай прильнула к шее Кейтлин, вдыхая ее аромат с одержимостью голодного зверя. Она хотела, чтобы запах ее кожи, ее пота, ее желания - въелся в Кейтлин навсегда, стал частью ее химического состава, чтобы никакое мыло, никакой парфюм не могли его стереть. Чтобы ее собственный, пилтоверский аромат сдался и капитулировал, уступив место чему-то дикому, заунскому. Чтобы Кейтлин стала ее личным, запретным садом, а Вай - ее единственным, навязчивым цветением, от которого невозможно избавиться, не содрав с себя кожу. Она провела горячими, влажными губами по ее тонкой, почти прозрачной коже, приближаясь к уху и чуть покусывая мочку, чувствуя, как та вздрагивает. Кейтлин издала едва слышный, сдавленный стон на выдохе, ее тело непроизвольно выгнулось навстречу, а рука обхватила запястье Вай, и с внезапной решимостью поднесла его к ширинке собственных брюк. Не глядя расстегнув молнию и все еще управляя рукой Вай, она провела ее кисть под плотную ткань. Пальцы Вай нащупали шелк тонкого белья и начали плавно скользить по нему. Кейтлин резко вцепилась в плечи Вай, когда ее пальцы мгновенно нашли край трусиков, проникли под них и начали выводить медленные круги вокруг клитора. Вай почувствовала, как все тело Кейтлин напряглось в мучительном, невыносимом ожидании, как ее собственные пальцы покрылись обильной, горячей смазкой, и как их сердца, наконец, начали бешено стучать в унисон, сливаясь в один хаотичный ритм. Она поднесла ухо к самым губам Кейтлин, желая услышать не просто стон, а все ее самые пошлые, самые неприличные мысли. Не просто фантазии, а самые грязные, самые темные мечты, которые та никогда и никому не осмелилась бы выговорить. Чтобы Вай стала ее личным исповедником, который вместо отпущения грехов будет целовать ее за каждый из них. Чтобы ее стыд превращался в наслаждение для Вай, а ее тайны становились их общим языком. Но у Кейтлин, кажется, уже были свои планы. Прервав собственное наслаждение, она мягко обхватила запястье Вай, а второй рукой, властно подталкивая, усадила ее на стул. Сама же опустилась перед ней на колени, и, глядя прямо в расширенные, почти черные зрачки Вай, начала медленно стягивать ее брюки вниз. – Кейт… а если… – сама не веря, что прерывает ее, прошептала Вай. – Я могу остановиться, – тихо ответила Кейтлин, помещая руку между ног Вай, и слегка, почти невесомо поглаживая пальцами ткань. – Нет, – выдохнула Вай, запрокидывая голову назад и закрывая глаза, полностью отдаваясь ощущениям. – Нет, нет, продолжай. Кейтлин не произнесла ни слова, ее молчание было красноречивее любых признаний. Пальцы, все еще дрожащие от натянутой до предела чувственности, продолжили освобождать бедра Вай от последних преград, и с каждым сантиметром обнажающейся кожи ее собственное дыхание сбивалось, а предвкушение сжималось в тугой, горячий клубок внизу живота. Переступать через собственные, годами выстроенные рамки оказалось до головокружения приятно, особенно когда ты можешь воочию наблюдать, как твоя самая сокровенная фантазия обретает плоть - влажную и такую близкую. Наконец, увидев перед собой то, от чего она сознательно бежала все эти недели, то, что мучило ее по ночам и заставляло сжиматься простыни в кулаке, Кейтлин уже не желала сдерживаться. Ее губы принялись покрывать поцелуями каждый миллиметр внутренней поверхности бедер Вай, продвигаясь все выше, к самому центру. Она плавно развела двумя пальцами ее влажные, припухшие губы, и тут же прильнула к горячему клитору, отдавшись первому порыву. Теплый язык плавно скользнул по нему сверху вниз, и все тело Вай напряглось в одной дуге, будто по нему пропустили электрический разряд. Ее бедра сами собой раздвинулись шире, приглашая, а из сжатой грудной клетки вырвался сдавленный, хриплый стон. Заметив, с какой силой Вай отзывается на каждое прикосновение, Кейтлин сменила тактику. Ее язык стал нежнее, ласковее, он исследовал всю влажную поверхность, на мгновение задерживаясь у самого входа, чувствуя, как та пульсирует в такт ее собственному сердцу, а затем снова возвращался наверх, к набухшему клитору, выписывая медленные, манящие круги, растягивая удовольствие, доводя его до грани терпения. Бедра Вай начали мелко дрожать, непроизвольно сжимаясь в преддверии кульминации, но Кейтлин этого не хотела - еще нет. Она чуть отстранилась, заменяя влажность языка скольжением пальцев, и ее взгляд задержался на лице Вай: брови, сведенные к переносице в муке наслаждения, ресницы, трепещущие на полуприкрытых веках. Она могла бы смотреть на это вечно, но жаждала большего - того самого, сдавленного от потери контроля стона, который стал бы для нее музыкой. Поэтому она без предупреждения, но с особенной осторожностью, ввела внутрь один палец. Из груди Вай вырвался тот самый, желанный, хрипловатый крик, когда ее горячие, тугие внутренние стенки сомкнулись вокруг вторжения. Язык Кейтлин тут же вернулся к пульсирующему клитору, начав уже более быстрые, целенаправленные движения в такт ритмичным толчкам пальца. Она обхватывала его губами, чуть посасывала, снова водила по нему жестким кончиком, не останавливаясь ни на секунду. Вай задышала громче и чаще, ее тело извивалось, и, находясь уже на самой грани, она запустила пальцы в волосы Кейтлин, с силой прижимая ее лицо к себе. Это был безмолвный приказ, просьба, мольба. Кейтлин повиновалась. Ее движения стали глубже, быстрее, полностью совпадая с яростным ритмом, который задавала теперь уже Вай. И уже через несколько мгновений этот ритм стал настолько стремительным, невыносимо восхитительным, что бедра Вай резко сомкнулись, а все помещение залилось громким, прерывистым, долгим стоном, за которым последовала тишина, наполненная лишь тяжелым, учащенным дыханием. Кейтлин сделала еще несколько плавных толчков внутри Вай, продлевая ее наслаждение, прежде чем медленно достать палец. Она поднесла его к губам, обхватив влажную кожу ртом, чтобы собрать каждую каплю того терпкого, желанного вкуса, который теперь навсегда стал для нее наркотиком. Поднявшись во весь рост, она с немым торжеством наблюдала, как грудная клетка Вай судорожно вздымается, пытаясь поймать ритм, а ее глаза, затуманенные оргазмом, бессознательно блуждают по потолку. Возможно, на этом следовало бы остановиться, но будто уловив ее мимолетную мысль, Вай перевела свой горящий взгляд на Кейтлин, обхватив дрожащими пальцами тонкое запястье, с силой притягивая ее к себе. – Иди ко мне, – хрипло выдохнула она, уже расстегивая пуговицы на рубашке. Кейтлин не сопротивлялась, лишь запустила руки в волосы Вай, позволяя ей срывать с себя одежду, слой за слоем обнажая кожу, залитую румянцем возбуждения. Когда на ней осталась лишь расстегнутая рубашка и тонкое белье, она сама опустилась на колени Вай, обвила ее шею и втянула в новый, глубокий поцелуй, в котором не было ни капли прежней робости. Вай ответила ей с грубой, животной силой, обхватив рукой ее тонкую спину и прижимая к себе. Постепенно ладони Вай поползли вниз, властно сжимая мягкие бедра Кейтлин до появления алых полос, которые к утру неизбежно превратятся в синеватые следы. Но сейчас это не имело значения - ничто не имело значения, кроме того, как ее язык скользил по затвердевшим розовым соскам, а зубы слегка покусывали их, заставляя Кейтлин вскрикивать от щемящего наслаждения. Плавно, почти незаметно, рука Кейтлин переместилась назад, отодвигая насквозь промокший край ее собственного белья, открывая Вай доступ туда, где все уже пылало нестерпимым огнем. Подушечки пальцев Вай скользнули по всей поверхности ее распухших губ, растягивая прозрачные нити смазки, пока большой палец не замер на клиторе, пульсирующем в такт их общему дыханию. И вновь, Вай начала выводить плавные, ритмичные круги, все сильнее прижимая Кейтлин к себе другой рукой, будто пыталась впитать ее в свою плоть, стать с ней единым целым. Чтобы ее вздохи сливались с ее движением, а ее тело стало продолжением ее собственного ритма. Они двигались уже не как два отдельных человека, а как один организм, подчиненный единому, неумолимому закону - закону взаимного, всепоглощающего желания. И в тот миг, когда их дыхание сплелось в один прерывистый, хриплый звук, они наконец поняли, что стали чем-то большим. Они стали единой плотью, единой болью, единым освобождением. Край тонкой шелковой рубашки Кейтлин бесшумно соскользнул с ее плеча, обнажая участок фарфоровой кожи, сиявшей в полумраке комнаты. Вай перевела взгляд на изгиб ее тонкой руки, подмечая рассыпанные по коже мелкие родинки, и вдруг задержалась на синеватом пятне свежего синяка, проступившем чуть выше локтя. Он приковывал внимание не своей чужеродностью на этом, казалось бы, совершенном теле, а тем, что вызвал в Вай внезапный, острый приступ почти что собственнической тревоги. Животное желание смешалось с чем-то глубинным, инстинктивным - яростной потребностью укрыть Кейтлин собой, стать между ней и всем миром, чтобы никто и никогда не смел оставлять на ее коже следы, кроме нее самой. – Не останавливайся, – будто уловив ее мимолетное замешательство, надрывисто прошептала Кейтлин, и ее рука тут же, почти стыдливо, прикрыла обнаженное плечо. И Вай мгновенно повиновалась, снова погружаясь в пучину ощущений. Едва подушечки коснулись нежной, обжигающе горячей кожи у самого входа, Кейтлин не позволила ей ни секунды медлить. Резким, порывистым движением бедер она сама опустилась на ее пальцы, с влажным звуком приняв их в себя, и начала плавно насаживаться на них, самостоятельно задавая темп, с каждым движением поглощая их все глубже, словно требуя полного слияния. С каждым новым движением Вай входила в узкие стенки Кейтлин все грубее и увереннее, с громкими мокрыми шлепками. Она наблюдала, как Кейтлин безжалостно закусывает свою нижнюю губу до крови, пытаясь сдержать рвущиеся наружу вопли, но с каждой секундой ее самообладание таяло, как лед под палящим солнцем. И когда Вай вновь обхватила ее затвердевший сосок губами, проводя по нему шершавым кончиком языка, Кейтлин наконец сдалась - из ее груди вырвалась серия протяжных, сдавленных стонов, чередующихся с прерывистыми выдохами. Внезапно за дверью прозвучали тяжелые шаги сапог, приближающиеся к двери. Вай на мгновение замедлила ритм, инстинктивно прислушиваясь к происходящему в коридоре, но тут же ощутила, как пальцы Кейтлин впиваются в ее плечо. – Продолжай, продолжай! – срываясь выдохнула она. Ее собственная рука скользнула вниз, к пульсирующему клитору, чтобы усилить и без того невыносимое напряжение. Ощущая, как тело Кейтлин вот-вот достигнет пика, Вай словно по щелчку отключилась от всего мира. Звуки за дверью, тюремная реальность - все это растворилось, уступив место единственному процессу, о котором она мечтала все эти долгие недели. Она чувствовала, как обильная смазка Кейтлин уже стекает по ее собственным бедрам, капая на сиденье стула, и это пробуждало в ней дикое, первобытное желание растянуть этот миг до бесконечности. Вай ловила каждый ее тяжелый, срывающийся выдох, каждый судорожный вздох, наслаждаясь этой беззащитностью, этой полной властью над ее наслаждением. И вот, наконец, эти звуки слились в один долгий, пронзительный, срывающийся крик, когда тело Кейтлин выгнулось в последнем, мощном спазме, а затем бессильно обрушилось на Вай, все еще сжимая ее изнутри пульсирующими судорогами. Вай не спешила покидать ее тепло, позволяя себе оставаться внутри как можно дольше, продлевая эти последние секунды их временного слияния. Она оставила дорожку теплых, почти невесомых поцелуев на влажной коже Кейтлин, крепко удерживая ее в своих объятиях, как будто силой одной лишь воли могла остановить неумолимый ход времени. И в этой тишине, нарушаемой лишь их выравнивающимся дыханием, ее накрыло осознание, тяжелое и неоспоримое: кажется, она окончательно и бесповоротно влюбилась. Но что теперь делать с этим? Следовать уже заготовленному сценарию - отключить сердце, заставить ум работать с ледяной ясностью и прямо сейчас, пока еще есть силы, выложить Кейтлин всю чудовищную правду? Признаться, что она решила взвалить на себя вину Джинкс, разом уничтожив то хрупкое, едва зародившееся чудо, что только что вспыхнуло между ними? Или, поддавшись этому физически ощутимому, опьяняющему чувству полного счастья рядом с ней, промолчать? Промолчать сейчас, промолчать на суде, позволив течению жизни решить судьбу сестры, предав ее во имя своей собственной, эгоистичной надежды? Оба пути виделись ей теперь неправильными, ведущими в разные, но одинаково безрадостные пропасти. Неужели не существовало хоть какого-то, даже самого призрачного, третьего выхода? – У нас мало времени, – тепло произнесла Кейтлин, оставляя на губах Вай нежный поцелуй. – Останься, пожалуйста, – вырвалось у Вай шепотом, полным непрошеной мольбы, и ее руки инстинктивно сильнее притянули Кейтлин к себе. – Я думаю, у нас будет еще куча времени, чтобы побыть наедине, – Кейтлин коснулась кончиком носа ее щеки. – И все же надеюсь, в более… романтичной обстановке. Горло Вай сдавил огромный, подступающий ком отчаяния, не позволивший ей издать ни звука. Она могла лишь бессильно наблюдать, как Кейтлин плавно поднимается с ее колен, разрывая их объятия, и начинает одеваться. Для нее в этих движениях не было ничего, кроме практической необходимости - скрыть следы близости, и вернуть ситуации видимость законности, пока их не застали врасплох. Но для Вай каждый ее жест, каждое застегивание пуговицы на измятой рубашке было гвоздем в крышку ее гроба. С каждой секундой, когда тело Кейтлин вновь скрывалось под слоями «правильной» ткани, для Вай это означало лишь одно: последняя счастливая ночь в ее жизни бесповоротно подходила к концу. Поэтому, наверное, ей действительно не оставалось ничего иного, кроме как безмолвно последовать ее примеру. Натянуть собственную одежду, грубую и пропахшую тюрьмой, и сделать вид, что последний час в этой комнате был посвящен не слиянию душ, а сухому, формальному допросу адвоката и ее подзащитной. Притвориться, что ее мир не перевернулся с ног на голову, а сердце не разорвано на части выбором, которого невозможно избежать. – Кейт, насчет того, что ты сказала… – голос Вай прозвучал тихо, но с той самой сталью в глубине, что появляется, когда решение уже принято и пути назад нет. Кейтлин вопросительно повернулась к ней, застыв с последней пуговицей в пальцах. – Знаешь, лучше присядь, наверное, – мгновенно подорвавшись со стула, выпалила Вай, уступая место. Та бросила на нее настороженный взгляд, но не стала перебивать. Мысли в голове Вай и так едва складывались в нечто, напоминающее связную речь. Не в силах выдержать растерянности в глазах Кейтлин, Вай отвернулась, запрокинув голову к потолку, и издала протяжный, тяжелый выдох, полный безысходности, отбивая ногой дробь по бетонному полу. – Я понимаю, насколько отвратительно это сейчас прозвучит после всего произошедшего… – начала она. – И ты наверняка подумаешь, что я просто воспользовалась тобой. Твоей заботой, добротой… твоими чувствами ко мне. Но это не так. – Вай? Что происходит? – приглушенно спросила Кейтлин. Вай обернулась к ней, и их взгляды встретились - ее собственный, полный бездонного отчаяния, и ясные голубые глаза Кейтлин, в которых уже читалось смятение. Не зная, как иначе выразить всю разрывающую ее изнутри любовь и вину, она в один порывистый шаг приблизилась и опустилась перед ней на колени, обхватив ее холодные руки своими. – Я прошу тебя, выслушай меня и пойми, – голос Вай дрожал, срываясь на шепот. – Я думаю… Нет, я знаю, что Джинкс убила Силко. Ты помнишь… я с самого начала говорила тебе, что буду защищать ее любой ценой. – Что ты хочешь сказать? – прошептала Кейтлин, мечась по лицу Вай остекленевшим от набегающих слез взглядом. Она все поняла. Кейтлин всегда понимала с полуслова. И это осознание жгло горло Вай еще сильнее. Ее руки затряслись, а на глазах выступила горячая влага. – Я возьму всю вину на себя, Кейт, – выдохнула Вай, ощущая, как невыносимо начинают гореть ее легкие. Кейтлин замерла, ее взгляд врезался в Вай, и в этот момент он стал совершенно чужим - безумным, наполненным коктейлем из разочарования, леденящей тревоги и бездонного отчаяния. Она не моргала, просто смотрела, медленно, неосознанно, качая головой из стороны в сторону, словно отказываясь принять услышанное. – Я прошу, не смотри так, будто я сломала тебя, – срываясь произнесла Вай, сжимая руки Кейтлин еще сильнее. – Ты не сделаешь этого, – монотонно произнесла Кейтлин, будто это была аксиома, не подлежащая обсуждению. – Кейт… я не могу поступить иначе… – прошептала Вай, припадая лбом к ее коленям, в отчаянной попытке спрятаться от приговора в ее глазах. Она боялась поднять голову и увидеть, что Кейтлин уходит, что ее силуэт растворяется в дверном проеме навсегда, оставляя после себя лишь пустоту, которую ничем не заполнить. Но вместо этого Кейтлин мягко, но настойчиво высвободила свои дрожащие руки, и сама обвила ими лицо Вай, заставляя поднять его. Ее губы тряслись, по щекам струились горячие, соленые дорожки. Но ее взгляд… он оставался стеклянным и отстраненным, словно это не Вай извинялась перед ней на коленях, а она сама стояла на краю пропасти. – Ты не сделаешь этого, Вай, – твердо повторила она. – Потому что твоя сестра не убивала Силко, – она крепче сжала пальцами ее лицо, не позволяя отвернуться. – Я убила его. Как там говорится? «Яблоко от яблони недалеко падает»? Так вот, в случае с Кейтлин оно, кажется, откатилось на несколько тысяч километров от родительского древа. Ведь в ее семье чувствам никогда не позволялось быть чувствами. Вернее, они, конечно, были разрешены, но лишь в строго очерченных рамках, и Кейтлин никогда, с самого первого вздоха, в эти рамки не вписывалась. Она ощущала все с мучительной, сверхъестественной остротой, будто ее кожа была содрана, обнажая голые, дрожащие нервы миру. Первая, наивная влюбленность в школе, что вспыхнула ярче пилтоверских огней и была растоптана с такой небрежной жестокостью, разбив не только сердце, но и саму веру в людей. Или та всепроникающая, удушающая несправедливость, что сочилась из каждой щели сияющего города, отравляя воздух, который, казалось, никто, кроме нее, не чувствовал. Другие не замечали, делали вид или, что страшнее, и впрямь были неспособны ощутить этот гнилостный смрад лжи и равнодушия. А Кейтлин не могла просто смотреть, и мириться с этим, будто так и должно быть. Будто боль - это норма, а ярость - дурной тон. Эта врожденная, невыносимая чуткость к фальши и жестокости была не даром, а проклятием, с которым ей предстояло прожить всю жизнь, не зная, что с ним делать. – Со мной что-то не так. Не «случилось» - это было всегда. С самого начала. Я родилась с этой пустотой внутри, с этой... всепоглощающей грозой. С постоянным, низкочастотным гулом, становившимся ревом, когда я видела несправедливость, ложь, безнаказанное зло. Мои родители... они чувствовали это. Они не видели во мне дочь - они видели бомбу замедленного действия. И вместо того, чтобы попытаться понять этот шторм, они решили его... заглушить. Все мое детство - это сказка про баночки с таблетками. Желтые, чтобы успокоить тревожность. Синие, чтобы подавить импульсы. Белые, чтобы выровнять настроение. Они превратили мою внутреннюю бурю в безжизненный ландшафт. Я была идеальным, послушным зомби. Но они не убили монстра. Они посадили его в клетку. И годами он сидел там, отравленный химией, но живой. Живой и ненавидящий. Я стала адвокатом, потому что это была единственная законная отдушина. Я могла сражаться, могла быть голосом для тех, у кого его нет, могла чувствовать эту... мощь в зале суда. Но этого было недостаточно. Я все еще была в оковах. Все еще на таблетках. А потом... потом я решила остановиться, и просто посмотреть, что будет. Я хотела почувствовать себя живой хоть на мгновение. И в этот момент жизнь подкинула мне очередное испытание. Мой подзащитный. Тихий, запуганный парень, которого подставил настоящий монстр. Бездушный, богатый ублюдок, который насиловал, калечил, уничтожал жизни и всегда выходил сухим из воды. У меня были доказательства. Я знала, что он должен оказаться за решеткой. И он знал это. Поэтому тогда, два года назад, когда я только взялась за дело, он сам вышел на меня - полный решимости, как всегда, заразить своей гнилью каждую ступень в этом процессе любыми способами. Сначала это была почти дружеская беседа, где он преподнес просьбу о моем молчании как нечто взаимовыгодное. Когда это не сработало, в ход пошли более настойчивые методы, уже похожие на него: письма с угрозами, предупреждения. Но и это не давало плодов. Я продолжала бороться, продолжала отдавать все силы, чтобы следствие заинтересовалось им, даже после вынесения приговора. Поэтому последней его тактикой стали попытки купить меня. Но он ошибся, думая, что деньги что-то значат. Я прекрасно осознавала: такой, как он, не будет просто ждать, когда возмездие снизойдет на него. Поэтому я решила действовать первой. Принять это решение было настолько легко, будто оно жило во мне с рождения. Особенно после того, как моего подзащитного убили в собственной камере по его прихоти. Так, я первый и последний раз согласилась играть по его правилам, придя на личную встречу с ним в тот вечер. Я знала: он убьет меня, если я не сделаю это первой. И я сделала. Я подошла к нему. Он узнал меня, надменно улыбнулся, спросил о чем-то отвлеченном, а я посмотрела на него - на это воплощение всей гнили этого мира, погубившей тысячи людей, и не сказала ни слова. Мне нечего было ему сказать. Было несколько точных, быстрых движений. Он даже не понял, что произошло. Он просто упал. И когда я смотрела, как его тело поглощает густая кровь, я не чувствовала ужаса. Не чувствовала паники. Я впервые за все время чувствовала... покой. Гроза внутри меня утихла. Гул прекратился. И тогда я подумала, что все кончено, что я наконец свободна. Но... знаешь, что самое страшное? Не всплески ярости. Не адреналин, не страх быть пойманной. Самое страшное - это тишина. Просто... пустота. Как черная дыра внутри. И ты думаешь: «Ну вот, это должно было что-то изменить. Я должна была что-то почувствовать - облегчение, торжество, хоть что-то». Но нет. Тишина. И этот голод никуда не уходит. Он просто ждет следующего раза. И ты понимаешь, что это никогда не закончится. Что ты не будешь счастлива, когда получишь дом, семью, ребенка. Потому что это дыра в душе, которую нельзя ничем заполнить. И ты продолжаешь кидать в эту бездну все, что можешь: алкоголь, деньги, секс, одобрение... в надежде, что однажды на дне что-то щелкнет и ты наконец почувствуешь себя сытой. Живой. Нормальной. Но этого не происходит. И никогда не произойдет. По крайней мере, я так думала, пока не встретила тебя. Это не была случайность, Вай, и я надеюсь, ты это понимаешь. Все, чего я хотела, - сделать так, чтобы никто не понес наказание за его смерть. Но вышло иначе: в погоне за тем, чтобы загладить вину прошлого, я нашла человека, рядом с которым эта всепоглощающая дыра затягивается. Я почувствовала целостность. И поняла: ты единственное, что может меня спасти. Единственное. И этот ужас, что я могу тебя потерять, стал больше, чем любой другой страх. Больше страха смерти. Больше страха наказания. И тогда я начала делать все, чтобы спасти тебя. Все. Потому что альтернатива - не просто одиночество. Альтернатива - возможность существовать. Вернуться в эту пустоту. И ради того, чтобы не прийти к ней, ты совершишь самое немыслимое, и назовешь это спасением. Я долго бежала от слова «чудовище». Носила маску правильной девочки, пока не поняла: быть чудовищем - значит быть свободной. Все правила, все эти «нельзя» и «аморально» - они для них. Для тех, чьи чувства, чья любовь - это слабый огонек, который можно потушить одним дуновением. Моя любовь и мои чувства - это лесной пожар. Они очищают землю, чтобы могло вырасти что-то новое. Да, они сжигают ее дотла, но на пепелище можно построить новый мир. Свой мир. Так кто я? Чудовище, несущее разрушение? Или творец, создающий новую реальность? Разницы нет. Я перестала ее видеть. И сейчас, после всего, что я тебе рассказала, ты вправе осудить меня. Но не притворяйся, что не понимаешь. «Просто охереть…» – единственная связная мысль пульсировала в голове Вай, пока она смотрела на Кейтлин широко распахнутыми, остекленевшими глазами. Но о какой иной реакции вообще могла идти речь? Ведь не каждый день ты сначала сутками напролет пытаешься примириться с мыслью, что твоя родная сестра - монстр, а потом узнаешь, что на самом деле все это время ты была влюблена в больную психопатку. Вай медленно, как во сне, отползла от Кейтлин. Она попыталась встать на ноги, пока в ее голове с бешеной скоростью проносились обрывки услышанного, соединяясь с пазлами из прошлого. – Ты… ты никогда не снимала перчатки не потому, что боялась тюремной грязи, – хрипло начала Вай, в ужасе мечась взглядом по полу. – А потому что это была травматичная привычка… не оставлять за собой отпечатков… – она задыхалась, ловя ртом воздух, которого катастрофически не хватало. – Тогда на корте, когда я спросила, что ты делала в тот вечер… Я подумала, у тебя просто скучная, привилегированная жизнь. А на самом деле это было первое, что ты успела придумать. И в столовой… Ты говорила не о Джинкс. Ты просила меня как можно раньше принять чудовище внутри тебя, Кейт… – Ты всегда знала это, – раздался за ее спиной спокойный голос. – Просто была так занята фантазиями о том, чтобы понести наказание за весь мир, что не хотела видеть меня, готовую уничтожить его ради тебя. Но я всегда была здесь. Все время. Это было не так сложно. Тебе нужно было просто посмотреть. Вай, еле передвигая онемевшие ноги, повернулась к Кейтлин. Ее взгляд, полный животного ужаса, метнулся к раскрытым наручникам, все еще лежавшим на столе. И если бы Вай позволила себе, они вполне могли бы стать оружием, способным войти в глотку, и остановить этот леденящий душу монолог. Но… – Ты не сможешь, Вай, – заметив направление ее взгляда, произнесла Кейтлин. – Почему? – едва шевеля губами, переспросила Вай, прекрасно понимая, что, конечно же, никогда в жизни не сделала бы этого, потому что нечто внутри, черт возьми, все еще отказывалось причинять ей боль. Кейтлин медленно поднялась со стула, и легким толчком отправила наручники скользить по столу в сторону Вай. – Потому что мы одинаковые, – с теплотой, граничащей с самым настоящим, бездонным безумием, ответила Кейтлин. – А я никогда в жизни не причинила бы тебе вред. – Я здесь из-за тебя, Кейтлин... – дрожащим голосом ответила Вай. – Ты здесь благодаря мне, Вай, – парировала Кейтлин. – Я заставила единственного друга забрать все оставшиеся улики, чтобы довести дело до конца и спасти тебя. – Спасти от кого? – почти беззвучно переспросила Вай, делая робкий, неуверенный шаг вперед. Кейтлин не произнесла ни слова в ответ. Она лишь слегка склонила голову, и в этом жесте читалась немая надежда, что Вай сможет понять ее без лишних объяснений. И как же она была права. Вторая, куда более страшная волна осознания накрыла Вай с новой, сокрушительной силой. – Гараж… – выдохнула Вай. – Только ты знала про него. Кейтлин едва заметно кивнула, но упорно хранила молчание, словно давая Вай время добраться до сути самостоятельно, до той чудовищной развязки, что уже витала между ними. Взгляд Вай, полный нарастающего ужаса, скользнул по плечу Кейтлин - тому самому, что та так поспешно прикрыла, заметив ее внимание. «Синяк. Он такой странный, потому что это не случайный удар о косяк… а следы пальцев…» – мысль пронеслась в голове Вай с немыслимой, обжигающей скоростью. – Где та троица, что напала на меня, Кейт? – настороженно спросила Вай, замирая на месте. Каждый мускул ее тела напрягся в ожидании ответа, которого она боялась услышать. Руки Кейтлин задрожали, а ее глаза вновь наполнились влажным, отчаянным блеском. – Почему это так волнует тебя? – в ее голосе зазвучала неподдельная детская обида. Вай издала короткий, почти истеричный выдох, закрывая лицо ладонями, как будто пытаясь спрятаться от невыносимой реальности. – Мать твою… – мотая головой из стороны в сторону прошептала она. – Что ты с ними сделала? – То, чего они заслуживали, Вай! – сорвалась на крик Кейтлин. – Почему ты не понимаешь этого? Кто знает, что бы они еще натворили, наслаждаясь свободой, которую получили взамен насилию?! – Ты до сих пор не принимаешь таблетки? – убрав ладони с лица, влажного от слез, спросила Вай со странной, болезненной заботой. – Я… восстановила курс после произошедшего с Силко, но они больше не помогают, – призналась Кейтлин, и ее тело, будто лишенное опоры, бессильно опустилось на стул. – Как и это… – резким движением она вытащила из-под воротника рубашки тонкую цепочку с кулоном, направив темный, отполированный камень в сторону Вай. – Еще в детстве бабушка подарила мне его со словами, что в любой ситуации, кажущейся безвыходной, я могу прикоснуться к нему и вспомнить о ней. Вспомнить, что я - Кирамман, и что мне важно уметь держать себя в руках. Но эта детская сказка перестала работать ровно в тот момент, когда на камне оказались первые брызги крови. И теперь я надеваю его в те минуты, когда вновь начинаю чувствовать что-то слишком сильно. Любовь. Ненависть. Желание убить. Внезапно ручка входной двери начала лихорадочно дергаться, а вслед за этим послышалась серия настойчивых, громких стуков, заставивших обеих резко повернуть головы. – Ключи, – сдавленно, но твердо скомандовала Вай, протягивая раскрытую ладонь к Кейтлин. – Вай, я сама… – растерянно попыталась возразить та. – Давай сюда ключи, – повторила Вай, ее дрожащая рука приблизилась к Кейтлин в немом, но непререкаемом требовании. Вырвав связку из ослабевших пальцев Кейтлин, Вай быстрыми шагами подошла к двери, в отчаянной надежде, что за ней окажется Марта, а не кто-то из других, менее снисходительных конвоиров. И чудо - хоть что-то в этот вечер пошло по плану. – Вы чего тут устроили? – серьезно, но без излишней паники, спросила Марта, переступая порог и окидывая комнату оценивающим взглядом. Вай скользнула взглядом к Кейтлин и увидела в ее глазах нечто совершенно новое - растерянную, почти детскую уязвимость, смешанную с тлеющей яростью. Она не знала, что это значит, и чем может обернуться, если Марта задаст не те вопросы. Поэтому Вай поспешила взять инициативу на себя. – Прости, я… стащила у тебя ключи, – виновато произнесла она, переключая все свое внимание на надзирательницу. – Мне очень нужно было вживую показать кое-что по делу… Понимаешь, следственный эксперимент или как его там… Больше не повторится. Марта хмуро посмотрела сначала на Вай, а затем перевела тяжелый взгляд на Кейтлин, неподвижно сидевшую в кресле. – А вы-то куда, мисс Кирамман? – озадаченно переспросила она. Комната погрузилась в гнетущее молчание, нарушаемое лишь прерывистым дыханием Вай и громким стуком ее собственного сердца. Не получив ответа, Марта лишь раздраженно цокнула языком, взяла со стола наручники и привычным движением начала застегивать их на запястьях Вай. – Все нормально? – едва слышно, уже обращаясь только к Вай, переспросила она, почти незаметно кивнув в сторону Кейтлин. Вай бросила на своего адвоката короткий, испытующий взгляд, пытаясь подобрать слова, но, поняв, что не в силах сейчас выдумывать новую ложь, лишь нервно сглотнула ком в горле. – Да, – коротко выдохнула она. – Да… Верила ли она сама в это? На удивление, однозначного ответа не было. С одной стороны, за последний час она успела пережить всю палитру человеческих чувств - от всепоглощающей страсти и трепетной близости до леденящего шока и яростного, почти животного отторжения. Но при всем этом с ее плеч наконец свалился тяжкий груз разочарования в сестре и удушающая ответственность за преступление, которого та не совершала. Однако вместе с облегчением внутри теперь тлело иное, куда более тревожное осознание, столь же безумное и извращенное, как и все, что наговорила ей Кейтлин: Вай с ужасом ловила себя на том, что ей… приятно. Приятно ощущать, что кто-то способен ради нее переступить через все - через закон, мораль, саму человеческую природу. Пусть этот поступок был чудовищным, он дышал такой испепеляющей, такой тотальной преданностью, перед которой меркли все условности. Вместе с тем Вай отчетливо понимала: она не смогла бы вонзить стальные дужки наручников в горло Кейтлин не потому, что была слишком слаба или морально чиста. Нет. Будь на ее месте кто-то другой, она, вероятно, не колебалась бы и секунды. И если Вай способна так хладнокровно рассуждать об убийстве, в чем тогда заключается разница между ними? Вай не знала. Поэтому оставалось лишь решить: принять эту темную, двусмысленную правду о себе как дар - или продолжать тщетно бороться с тем злом, которое отзывалось в ее собственной душе таким оглушительным, но откровенным эхом.