Осуди меня

Несколько дней с момента задержания Для Джинкс музыка никогда не была просто фоном, дешевыми обоями для сознания. Она была алхимией преображения - грубым, прекрасным механизмом, способным переплавить свинец реальности в электрическое, пульсирующее золото. В их гараже, насквозь пропахшем бензином, она выстраивала вокруг себя баррикады из оглушительных битов и разорванных гитарных струн. И это не был тот томный, убаюкивающий джаз, что лился когда-то из соседского проигрывателя, обволакивая весь дом ядовитым сиропом притворного благополучия. Нет - это был молот, разбивающий невыносимую тишину в клочья, не оставляя от нее ни пылинки. Она ощущала каждый удар барабанов где-то глубоко в грудной клетке, в самом центре своего естества, будто это билось ее новое сердце - яростное, не знающее компромиссов и наконец-то свободное. В такт этому слаженному хаосу мир за ржавыми стенами гаража растворялся, и хотя бы на несколько песен она могла умчаться так далеко, что становилась другой - девушкой с чистой, незапятнанной кожей и легкой, почти невесомой душой, которая не помнила ни удушливого фиолетового дыма «Мерцания», ни медного вкуса крови на губах после уличных драк, ни той давящей, физически ощутимой тишины, что воцарилась и застыла во всем мире после ареста Вай. Но порой, сквозь плотную завесу эфирного шума, прорывался призрак - обрывок глупой, бессмысленно-радостной мелодии, что когда-то звучала в их общей с Вай комнате, залитой вечерним солнцем. Та самая, под которую они, сбиваясь с ног и спотыкаясь о разбросанные вещи, танцевали, пока никто не видел, в то счастливое, наивное время, когда музыка еще была их тайным языком, их общим побегом от всего на свете. Теперь же эти случайно воскрешенные мелодии были похожи на изощренный яд, завернутый в блестящую, манящую фольгу. Они не воскрешали счастье - они безжалостно указывали на бездонную пропасть, зияющую между «тогда» и «сейчас». Поэтому Джинкс без колебаний выбирала гром. Гром, который не обманывал, не сулил несбыточного. Гром, который не обещал счастья, но давал нечто куда более ценное и необходимое - слепую, животную силу не чувствовать себя окончательно разбитой, растоптанной, уничтоженной. Пока колонки, захлебываясь, вибрировали, вдалбливая в тонкие стены яростный, примитивный ритм, можно было хоть ненадолго представить, что Вай просто вышла на минутку, за сигаретами или запчастями, и вот-вот, с минуты на минуту, вернется, переступит порог. И все, абсолютно все, снова станет как прежде. Джинкс резко выкрутила тумблер звука на потрепанном радио почти до упора, и комната наполнилась оглушительной симфонией искаженных гитар и разбитых барабанов. Раскачиваясь в такт этому хаотичному ритму, она оттолкнулась от одного заваленного стола, чтобы тут же переместиться к другому - царству всевозможных механизмов, невнятных чертежей и россыпи мелких, блестящих деталей. Ловко обхватив губами рукоять отвертки, она натянула на глаза круглые очки с толстыми стеклами и погрузилась в процесс, сгорбившись над очередным своим творением. Не сказать, что именно сейчас она горела вдохновением, - нет, это было скорее механическое действие, но оно по крайней мере заставляло ее вспомнить о прежних увлечениях, о времени, когда мир казался палитрой возможностей, а не западней. Яркие искры от паяльника вспышками озаряли крохотное помещение, выхватывая из полумрака бесконечные, буйные цветные рисунки на стенах - те самые, что Джинкс когда-то в порыве упрямого энтузиазма решила нанести, чтобы украсить их с Вай уголок, а та не возражала. Вай никогда не возражала. Что бы Джинкс ни предложила, какая бы безумная идея ни взбрела ей в голову, уже на следующий день Вай обязательно находила способ, как это можно реализовать, вдохнув в хаотичный полет фантазии сестры твердую почву реальности. Коллекционные плакаты с ее любимыми группами? Через день они уже красовались на всех до этого пустовавших поверхностях. До неприличия огромная и уродливая железная статуя, увешанная гирляндами проводов, - просто потому, что Джинкс так было удобнее их хранить? Через неделю Вай уже самостоятельно сваривала для нее каркас. И сейчас, Джинкс ловила себя на десятках подобных идей, которыми отчаянно хотела поделиться с Вай, и не столько потому, что они были гениальны, а потому, что ей до боли не хватало того безмолвного языка любви, на котором говорила ее сестра, - этой готовности прыгнуть за ней в любую пропасть, этого безоговорочного, слепого доверия к каждому ее безумному замыслу. Без этого доверия мир будто вывернулся наизнанку, опустел, потерял свои краски и смысл. Джинкс на секунду замерла, ее взгляд, остекленевший за толстыми линзами, зацепился за старые, нацарапанные на столешнице рожицы - те самые, что они вырезали с Вай от скуки, казалось, совсем недавно, в какой-то другой, параллельной жизни. Но тут же что-то острое и холодное болезненно кольнуло ее в грудь, заставив резко отвести взгляд и с еще большим яростным упорством погрузиться в бессмысленный, но спасительный ритуал пайки, растворяясь в оглушающем, милосердном ритме музыки, не оставлявшем места для мыслей. Одна песня за другой сменялись, заставляя Джинкс утрачивать всякое ощущение времени и пространства, растворяясь в густом звуковом вакууме, где не существовало ни прошлого, ни будущего, лишь вечное, яростное настоящее. Но это забвение длилось ровно до того момента, как по ее спине, обнаженной у выреза майки, пробежал ледяной уличный сквозняк - тот, что с самого порога не предвещал ничего хорошего. Она задумчиво цокнула языком, сдвинула очки на запотевший лоб и легким движением выкрутила тумблер громкости, заглушив на полуслове завывания гитары. – С каких пор у меня на двери написано «Добро пожаловать»? – бросила она, не утруждая себя поворотом головы. – С тех самых, когда децибелы, доносящиеся из этого… – Маркус на мгновение запнулся, его взгляд скользнул по ржавым стенам и заваленным хламом углам, – помещения, превысили все мыслимые и немыслимые нормы. – Мешаю кому-то? – Джинкс крутанулась на стуле, встретив его пронзительный взгляд. – Тут по соседству только вход в канализацию и бордель. На сточную крысу ты не смахиваешь, а значит… – А значит, есть третий вариант, – отрезал Маркус, делая неспешный шаг вглубь помещения. Одним движением он извлек из внутреннего кармана пиджака удостоверение и раскрыл его перед невозмутимым лицом Джинкс. Та чуть подалась вперед, пробежав взглядом по строкам, и, завершив беглое изучение, подняла на него абсолютно безразличный, скучающий взгляд. – Ага, и? – Что «и»? – в его голосе прозвучала легкая, но заметная нотка удивления, будто он ожидал иной реакции. – Ну, ордер на обыск, арест или как там эта ваша хрень называется? – приподняв одну бровь ответила Джинкс. – Я жду. Маркус с тихим хлопком закрыл свое удостоверение, и вновь упрятал его в карман. Он отвел взгляд от Джинкс, с преувеличенным интересом принявшись изучать окружающую обстановку. – Поверь, – тихо произнес он, – если бы цель моего визита упиралась в сугубо правовые нормы, мы бы уже давно продолжили беседу в стенах, куда более подходящих для подобных дискуссий. – Вот как, – с короткой, сухой усмешкой ответила Джинкс, вновь разворачиваясь к столу и делая вид, что собирается надеть очки. – Ты уж прости, сразу не раскусила. Не каждый день ко мне прокуроры в друзья набиваются. – Не советую дерзить, – отрезал Маркус, слегка повернув голову в ее сторону. – Особенно в твоем положении. – Надо же, – Джинкс на мгновение замерла, будто перед ее глазами промелькнула тень самого болезненного воспоминания, оставляя после себя горький привкус. – Только подумаешь, что никто в жизни больше не осмелится так с тобой разговаривать, как словно магнитом притягиваешь к себе еще одну точную копию. Из какой только дыры вы все выползаете… – Понятия не имею, о чем ты, – сухо отрезал Маркус, проводя пальцем по запыленной поверхности одной из полок, оставляя на ней резкую, чистую полосу. – Я и не планировала объяснять, – раздраженно бросила Джинкс, откидываясь на спинку стула. – Так, расскажешь поподробнее о моем «особенном положении»? – Давай я для начала расскажу тебе одну историю, – с внезапной, подозрительной увлеченностью предложил Маркус. Джинкс мгновенно закатила глаза, с трудом сдерживая порыв язвительного смеха. – Не волнуйся, она короткая, – беззаботно махнув рукой, поспешил добавить Маркус. – Обещаю, тебе понравится. На мгновение задумавшись, он наконец отвел свой пронзительный взгляд от хаотичного нагромождения безделушек и, оперевшись на нечто, скрытое под грязным тентом, почти созерцательно уставился в разукрашенную граффити стену. – Жил-был на свете мужчина, чьим призванием было противостоять злу, – начал он с до смешного напыщенной таинственностью. – Не тому картонному, что пугает детей в сказках, а настоящему - коварному, ползучему, что просачивается в самые укромные щели города, отравляя все на своем пути. И был у него дар - умение изолировать эту заразу, заточая ее в каменные мешки, откуда нет возврата, – слабо жестикулируя, он подкреплял каждое свое слово. – Слушай, да ты не стесняйся и рассказывай уже от первого лица, – скучающе подперев голову рукой, перебила его Джинкс. – Тебе стоит дослушать до конца как можно внимательнее, не перебивая, ведь дальше - самое интересное, – сквозь стиснутые зубы ответил Маркус, бросая на Джинкс предупреждающий взгляд. – Так вот, были у этого мужчины свои методы. Быть может, не всегда… изящные. Но результат - зло, обезвреженное и скованное холодом, - всегда говорил сам за себя. Джинкс демонстративно громко вздохнула и прикрыла глаза, не в силах больше выносить это самовосхваление, обрушившееся на нее в тот момент, когда подобный бред был ей интересен меньше всего. При ином раскладе их диалог не продлился бы и минуты, но она отчетливо понимала: ее сестра сейчас в заложниках у таких как он, а значит, дабы не усугублять ее положение, разумнее было выслушать этот пафосный монолог до самого конца. – Но однажды появилось зло особого рода. Нечувствительное к голоду, равнодушное к тьме, бесстрашное перед решеткой, – словно не замечая ее реакции, продолжил Маркус. – И что удивительнее всего - у него нашлась защитница, – он саркастично хмыкнул, не сумев скрыть нарастающее раздражение. – Слабая, безвольная, преследовавшая собственную выгоду, но она все же была. И хотя мужчина знал: правда рано или поздно восторжествует, перед ним все же встал выбор. Он мог работать как и прежде, в гордом одиночестве, рискуя тем, что это зло не доживет до приговора - вдруг его кости переломают в темном углу камеры, придушат тюфяком, пока дежурный смотрит в другую сторону, или добьют сапогами в очереди за баландой, которую оно так и не получит… – Маркус произнес это с пугающей легкостью, будто перечислял пункты меню, и лишь полный идиот не понял бы, что он так «изящно» намекает на Вай. От былой скуки внутри Джинкс не осталось и следа. Она уставилась на него горящими фиолетовыми глазами, пытаясь без слов передать всю глубину своей ненависти. Но, увидев долгожданную реакцию, Маркус лишь оживился еще больше. – Или… найти того, кому дорога судьба этого самого… зла, – он намеренно склонил голову в сторону Джинкс. – Того, кто мог бы стать его странным, немыслимым союзником. Не для оправдания, о нет, но для того, чтобы уберечь от преждевременной гибели, – его голос стал тише, а сам Маркус наконец развернулся к ней, сцепив руки за спиной, словно пытаясь копировать кого-то. – Чтобы зло это дожило до дня, когда само увидит все последствия содеянного. Чтобы его падение было не случайным, а закономерным. Чтобы финал истории был по-настоящему… поучительным. И мужчина решил, что такой союзник стоит того, чтобы отступить от правил, – он сделал мучительно длинную паузу, давая каждому слову осесть в сознании. – А далее… я предлагаю тебе самой написать конец этой замечательной сказки. – Что ты сделал с ней? – слова вырвались у Джинкс сквозь стиснутые зубы, едва слышным, но насыщенным яростью шепотом. Она все еще пыталась удержать себя в рамках, но трещины на ее самообладании уже проступали наружу. – Я же говорил тебе слушать внимательнее, – с притворной усталостью ответил Маркус. – Пока ничего. Но все в твоих руках. – Слушай ты, праведник… – это было все, что успела выговорить Джинкс, прежде чем за спиной Маркуса раздался отчетливый, сухой щелчок взведенного курка. Маркус, не меняя выражения лица, столь же плавно поднес руку к поясу, и ответил ей зеркальным щелчком. – Самое глупое, что ты можешь позволить себе в этой ситуации, – это дать волю первым, самым примитивным эмоциям, – спокойно, почти назидательно произнес он, медленно разворачиваясь к Джинкс. – И тогда будь уверена, что она не доживет и до утра, – его взгляд скользнул по дулу ее пистолета, уже направленному в его сторону, и в следующее мгновение его собственное оружие было нацелено ей в лоб. – Но я предлагаю тебе вариант, который устроит нас обоих. – Постарайся сто раз подумать над своим предложением, прежде чем открыть рот, – резко бросила Джинкс, поднимаясь со стула и сокращая дистанцию. – Потому что если мне не понравится, второго шанса не будет. – Я боюсь, у тебя нет выбора, Джинкс, – не опуская оружия, парировал Маркус, и начал медленно, почти незаметно обходить ее по кругу, как хищник, высчитывающий момент для атаки. – Не испытывай мое терпение, – прошипела она, и ее палец на курке дрогнул, выдав колоссальное внутреннее напряжение. Маркус заметно напрягся. План, очевидно, катился под откос, но он не позволил себе ни единой лишней эмоции. Вместо этого он демонстративно ослабил давление пальца на своем курке, показывая, что пришел не для бойни, а для сделки. – Ты добровольно передаешь мне любую улику, которая может быть использована против твоей сестры в суде, – он выпалил это на одном дыхании, не сводя с нее взгляда, – а взамен я гарантирую ей минимальный срок заключения и полную безопасность в стенах тюрьмы. – Я же предупреждала, – на лице Джинкс на мгновение промелькнула безумная, искривленная улыбка, которая тут же сменилась маской чистейшей, неудержимой ненависти. – Мне не нравится. – Она в любом случае не выйдет оттуда в ближайшие годы, – повысив голос, почти крикнул Маркус, его спокойствие начало давать трещины. – Но ты можешь сохранить ей жизнь. Не сомневайся, все, о чем я рассказал, обязательно превратится в реальность, если ты и дальше будешь считать, что ваша семейка родилась с счастливым билетом в зубах! Секундная заминка Джинкс, когда ее взгляд непроизвольно метнулся вниз, в пустоту, пытаясь совладать с цунами отчаяния и ярости, оказалась роковой. Маркус молниеносным движением выбил пистолет из ее расслабленных пальцев. Оружие с глухим стуком упало на бетонный пол, а ее саму он грубо оттолкнул, полностью обезоружив и загнав в ловушку. – Она ни о чем не узнает, – опуская и свой пистолет, твердо, без тени сомнения произнес Маркус. – Угрызения совести - не самая большая плата за жизнь близкого человека, уж поверь мне. – Заткнись! – крик Джинкс был полон такого отчаянного, животного ужаса, что, казалось, мог разбить стекла. Она металась взглядом по полу, по стенам, по углам, куда угодно, лишь бы не видеть его, не осознавать чудовищность происходящего, не чувствовать тяжести того выбора, что он на нее взвалил. – Закрой рот! Заткнись, заткнись, заткнись! Видя, что Джинкс сейчас представляет куда большую опасность для себя самой, нежели для кого-либо другого, Маркус сделал нерешительный, но осознанный шаг назад, не выпуская ее из поля зрения. Ее фигура, сгорбленная и напряженная, напоминала сжатую пружину, готовую разорваться изнутри. – Я дам тебе ровно сутки на размышления, – холодно произнес он. – Большего времени нет ни у меня, ни у твоей сестры. Он отпихнул ногой валявшийся у его ног пистолет Джинкс, отправив его в темный угол, где тот слился с грудами хлама. Еще один шаг, и Маркус оказался ближе к выходу, к границе того мира, который он только что безжалостно взломал. – И постарайся не выкидывать глупостей, – бросил он напоследок. – Все, что ты попробуешь сделать, тут же отразится на ее дальнейшей судьбе. Вероятно, он пытался сказать что-то еще - может быть, оправдание, может быть, последний аргумент, - перед тем как покинуть это единственное место, которое ровно до этого вечера Джинкс считала неприступным святилищем, своим и Вай. Но беспросветная, всепоглощающая ярость уже заливала ее сознание густым багровым туманом, и она не хотела, не могла больше слышать ни единого звука, исходящего от него. Из ее груди вырвался душераздирающий, немой крик, который прозвучал громче любой, даже самой тяжелой песни из ее старого приемника. Это был звук рвущихся внутренних связок, ломающихся опор, рушащегося мира. В стороны полетело все: старые запчасти, ее собственные, с любовью собранные механизмы, постеры, хранившие тепло воспоминаний. Джинкс металась в эпицентре этого самосожжения, одержимая одной-единственной, яростной мыслью - догнать его, заставить замолчать навсегда, чтобы никто и никогда больше не смел прикасаться к тому, что было ей дорого. Но она не знала. Не знала, сколько у него последователей в этой прогнившей насквозь системе, которые по одному щелчку пальцев, даже если предводитель будет мертв, тут же приведут в действие все его чудовищные обещания. Цепочка была длиннее, чем ее месть, и Вай оказалась бы в самом ее конце. Поэтому ей не оставалось ничего, кроме как крушить все вокруг, с каждой секундой насильно, с ржавым привкусом крови во рту, принимая мысль о том, что ей придется предать самого близкого человека в своей жизни. Другого пути не было. Она всю жизнь ограждала Вай от всего плохого, от всей той грязи, что липла к ее рукам, и сейчас должна была поступить точно так же - заплатить самую высокую цену, чтобы спасти ей жизнь. И Джинкс не сомневалась ни на секунду, что Вай должна будет узнать об этом. Она сама расскажет ей. Когда все закончится. Когда Вай сможет выйти на свободу живой и невредимой, когда угроза минует. Обязательно расскажет. А дальше… дальше будет решение Вай. Простить ее за это чудовищное предательство, попытаться понять или навсегда оборвать между ними все связи. Но при любом раскладе Джинкс поймет ее. Потому что лучше знать, что у тебя есть родной человек, пусть и ненавидящий тебя всей душой, чем не иметь его вовсе - лишь потому, что в решающий момент ты струсила.