Юный солдат

Лафайетту пришлось встать так же рано, как и вчера – в четыре часа утра. Как только он оторвал голову от ложа, то почувствовал лёгкую головную боль, а глаза слипались, призывая лечь обратно и чем-нибудь укрыться. Но тут он вспомнил про то важное событие, которое ждёт его сегодня, и эта мысль заставила юного маркиза мигом вскочить на ноги. Денщик, убедившись, что Лафайетт проснулся, почтительно принес ему ледяной воды, чтобы тот умылся. После этого денщик подал ему походный мундир – синий, с красными отворотами. — Приготовь мне бумагу. Я хочу написать жене, — приказал маркиз, прикрепляя к поясу шпагу и пистолеты. "Через час выступаем. Молись за меня, мой ангел. Целую детей." Лафайетт оторвался от бумаги. Когда-то он писал более длинные, красочные письма. Что же это такое? Время сейчас ценно, но не поджимает. У него есть время, чтобы найти слова для милой, любимой подруги. Но теперь он просто привык изъясняться коротко... Нет, он бы не стал думать о том, что его могли обсуждать в обществе там, во Франции! А вдруг это заметит он, Вашингтон? С одной стороны, это должно его порадовать, как генерала. А с другой... Сколько раз он по-доброму улыбался, когда француз начинал изливать длинную, бессмысленную, но такую красивую речь! Ну, это же наверняка забавляло генерала, наверняка! Отдав наставления армии, состоящей из двух тысяч с лишним человек, Лафайетт на всякий случай шепнул офицерам: — Если встретим генерала Ли – приказано не останавливаться. Следовать приказу главнокомандующего. — Есть, сэр! — тут же ответили ему вытянувшиеся офицеры. А затем началась долгая, изнурительная дорога. Останавливались только раз в час, на пять минут, и то исключительно ради того, чтобы проверить фланги. Лафайетт не смыкал глаз и совсем позабыл про то, что утром ему не хотелось вставать. Хотя стоило напряжённому состоянию спать, как маркиз, сам того не заметив, уснул бы на месте от переутомления. Всю дорогу он скакал между колоннами, проверял дисциплину, изучал карты вместе со своим адъютантом – майором де Жима, и только в десять часов получил кое-какие важные донесения. Британцы в Филадельфии. О движении не подозревают. *** Позиция им представилась идеальной. Холм был окружён рукавом Скулкилла и лесом. Пехота скрытно заняла высоты, а пушки спрятали в кустарниках. Большая часть кавалерии рассыпалась в засадах вдоль дорог. Задача была следующая: создать только видимость того, будто они устроили лагерь, разжечь костры и имитировать приготовление пищи. В половине третьего Лафайетт принялся диктовать донесение в своей походной палатке: "Ваше Превосходительство! Заняли позицию у Баррен-Хилл. Противник бездействует. Если британцы выйдут — дам бой и отойду к броду Мэтсон-Форд. Молитесь за нас. Ваш скромный слуга, Лафайетт." Когда он закончил на своем имени, голос Жильбера вздрогнул. Одна мысль о том, что операция будет удачной, сводила его с ума. Ему было всё равно на почести, он сражался из благородства и отваги. Ему было достаточно совсем немного уважения. Но если бы какие-нибудь почести исходили именно от генерала Вашингтона... А какие почести он мог бы получить!... — Вы закончили диктовать, сэр? — А? — Лафайетт моргнул, приходя в себя. — Да. *** К полуночи 20 мая Лафайетт выполнил главное – скрытно занял позицию и спровоцировал британцев. Бедный юноша надеялся, что наконец-то сможет хоть немного выспаться. Но в половине пятого, пока он мирно посапывал в своей палатке, ворвался капитан-онеид Таянегин. Перед Лафайеттом появился высокий, с татуировками клана Черепахи человек, носивший смесь традиционной одежды и военного мундира. — Что стряслось, мой дикий философ? — Лафайетт понял, что что-то случилось. Но его так клонило ко сну, что он смог открыть только один глаз и наградить капитана-вождя таким ласковым прозвищем, придуманным им же. — Белые мундиры! Много! У реки! Тут же Лафайетт вскочил на ноги. Второй глаз всё же открылся; он быстро оглядел палатку. Нет, силы ещё оставались... — Барабанщики – боевую тревогу! Артиллерия – к северному склону! Кавалерия Блэнда – задержать их у дороги! Лафайетт, когда это требовалось, кричал громко и уверенно. Удивительно – это совсем не подходило к его юношескому, почти женственному лицу, хотя получалось бесподобно. Сначала он послал триста пенсильванских стрелков навстречу Хоу. Те отступили, заманив британцев под огонь пушек. Индейцы-онеиды скрытно переплыли реку вброд и ударили в тыл колонне Грэя. Лафайетт, хоть сердце его и билось от волнения быстрее обычного, должен был заниматься по большей части тем, чтобы контролировать панику. — Солдаты, помните! За нами река, но я знаю путь! Иногда удавалось просто громко говорить, а иногда приходилось надрывать глотку, чтобы тебя услышали с конца рядов под звуки нескончаемой пальбы. К половине девятого холм Баррен-Хилл, окутанный утренним туманом, кипел адом. Лафайетт тер грязными руками покрасневшие глаза, продолжая отдавать приказы. Три британские колонны, состоявшие из шести тысяч человек, сомкнули кольцо. Хоу наступал с востока, отрезая дорогу к Мэтсон-Форду. Маркиз сидел на лошади на вершине, у старого дуба. Его шляпа была прострелена, но лицо сохраняло видимость спокойствия. Сам же он старался быстро сообразить, что делать дальше. Гренадеры Грея перекрыли дорогу к броду. По его мнению, это составляло главную проблему. Наконец Лафайетт решил позвать к себе майора Жана. Спокойствию Лафайетта сейчас можно было поражаться. Но сам маркиз не смог скрыть своего удивления, увидев майора. Тот в который раз подтвердил своё прозвище "мясника". Говорил майор мало, пил ещё меньше, но в бою был страшен, как ангел смерти. А сейчас был холоднокровен точно так же, как и в те моменты, когда убивал врага. — Возьми 250 драгун у Блэнда, — начал отдавать приказ маркиз, придя в себя. — Атакуй колонну Хоу у мельницы. Не отступай, пока не услышишь два пушечных выстрела. Это смерть, Жан. Ты согласен? — Увидимся в аду, маркиз. Придержите для меня место. И, отсалютовав шпагой, де Бланшар уже через минуту летел вместе со своей кавалерией вниз по склону, поднимая стену пыли. В итоге было выиграно каких-то пятнадцать минут – но сейчас таких же драгоценных, как золото. Лафайетт же поскакал к Таянегину, чьи воины и он сам прятались в овраге у реки. — Капитан, твой час настал! Перейди Скулкилл там, где кричит зимородок. Бей Грэя в спину, когда увидишь дым! Таянегин, хоть и не говорил на языке "белых", но отлично понимал приказы. Пятьдесят индейцев растворились в приречных кустах, и уже через двенадцать минут со стороны Грея послышался боевой клич: "Ска-ве-не!" и залпы из винтовок. Послышалась паника британцев. Лафайетт признался самому себе, что вздрогнул при первом выстреле. При втором выдохнул. Им удалось окружить британцев. Затем юный маркиз отправился вновь на вершину, к роте капитана Аллена Маклейна. — Держите холм, пока не увидите мой белый шарф на том берегу, — Жильбер указал своей изящной рукой на нужный берег. — Тогда спасайтесь как можете. Да хранит вас Бог. Маклейн, старый охотник с лицом, изборожденным оспой, усмехнулся: "Мы устроим им пляску, маркиз!". Его люди заняли позиции за валунами. Когда шотландцы пошли в первую атаку, пенсильванцы встретили их тишиной... А потом — убийственным залпом в упор. Британцы откатились, оставив десятки тел. Вторая атака захлебнулась у подножия — стрелки били на выбор, целясь в офицеров. "Чертовы снайперы!" — ревел майор 42-го полка. Наконец, добравшись до другого берега, Лафайетт сорвал висевший на шее белый шарф и, вложив в правую руку все свои последние силы, поднял её и энергично замахал. Маклейн, как только разглядел его, сразу крикнул: "Пора, ребята! К реке!" Но путь был отрезан. Таянегин со своими воинами поджёг сухой кустарник, и стена дыма встала между стрелками и британцами. Обеим сторонам приходилось беспорядочно и бестолку стрелять в дым, словно слепым. Солдаты Маклейна постепенно оказались в воде, а капитан зашёл последним, легко прихватив раненого барабанщика – совсем ещё юного мальчишку. Лафайетт стоял на берегу в мокром, заношенном мундире, следя за ещё не стихшим хаосом на противоположном берегу. Рядом с ним стоял Маклейн, отжимавший воду из шляпы. Он не переставал быть весёлым, харизматичным человеком даже в опасной ситуации. Поэтому он с прежним озорством в глазах заглянул в ледяные глаза Лафайетта: — Ну что, маркиз, неплохо для "прогулки", а? — Вы были бесподобны, сэр, — Лафайетт слегка наклонил голову и медленно перевёл взгляд на Маклейна. — Вы получите ещё благодарностей, будьте покойны. Маклейн замялся, засмущался. Его щеки не покраснели, но было видно, что он польщён. К счастью, он не был таким человеком, как Лафайетт, а потому не стал расплёскивать реку слов. Наклонив голову, он почтительно отошёл, так как не получил нового приказа.