Юный солдат

Было десять часов вечера, когда они подъезжали к общему лагерю. Он располагался на территории деревни Галликс-Милл, в трёх милях от Вэлли-Фордж. Отряд Лафайетта – изможденный, но ликующий, подходил к лагерю. Вашингтон стоял и смотрел на это шествие. Ли стоял рядом, уже приготовившись обрадоваться хорошим новостям о победе, а затем расстроиться оттого, что эту победу завоевал маркиз. Совсем недавно он заставил Вашингтона выйти на ещё одну беседу, пытаясь уверить того в том, что маркиз ещё слишком юн, да и к тому же (по его, конечно же, мнению) ещё не завоевал должного доверия. Маркиз, весь в речной грязи и копоти, сошёл с коня. Вашингтон молча обнял его. Это было настолько резко и неожиданно, что все солдаты на несколько минут замерли. Замер и сам Лафайетт, боясь даже дышать. Нет, его не грубо стиснули в объятиях. Вашингтон, наверное, едва прикасался к нему. Или это просто Лафайетт хотел прижаться к нему? Затем послышались крики: "Виват маркизу! Виват Франции!", и на этих криках Вашингтон отпустил юношу. Капитан Грин сунул Лафайетту флягу с ромом прямо в руку. Жильбер сделал из неё пару глотков так, будто был неотесанным солдатом, а затем передал её вождю онеидов. — Это и ваша победа тоже, — крикнул Жильбер толпе солдат, но относилось это, в том числе, и к самому вождю. *** Тот самый барабанщик в итоге лишился ноги. Лафайетт обошёл каждого раненого, нашёл для него слова. А мальчишке отдал свой офицерский паёк. А затем последовало время, удивлённое некоторым радостям, – еда, разговоры и успокоение. Самым интересным из всего этого оказался подарок, исходивший от вождя онеидов. Индейцы успели снять скальп командира 42-го полка – майора Дункана. Сначала он был тщательно промыт в воде с корнем копытня, затем натёрт золой и высушен на камнях. И в довершение скальп украсили бусинами. В бою было убито четырнадцать воинов из племени, а потому ровно столько же выстроилось в две линии. Таянегин шёл в центре, неся скальп на выструганном из пня подносе в форме щита. Вождь остановился в трёх шагах от Лафайетта и затянул свою речь: — Великий Вождь с Солёной Воды! Ты сражался как рысь — быстро и без страха. Твои враги стали нашими врагами. Их души теперь блуждают в темноте, а их сила перешла к тебе. Прими волосы Храброго Врага — пусть его отвага станет твоей! И после этих слов Таянегин поднёс поднос на уровень глаз маркиза. Тот, не уверенный в том, что ему нужно делать, стал тихо советоваться с переводчиком. По окончании этого короткого совета юноша, собрав все силы и собравшись с духом, поднял руку и дотронулся кончиком пальцев до скальпа. Этот жест означал принятие дара. Маркиз побледнел, но смог удержаться от резкого движения или слова. А вождь тем временем спокойно повязал скальп на рукоять сабли Лафайетта кожаным шнурком. Жильбер уже гадал, сможет ли взяться за рукоять своей шпаги или прикажет сделать ему новую. Затем Лафайетт снял с шеи серебряный медальон с миниатюрой короля Людовика XVI и положил его на поднос вождя. — Белый человек говорит, что Пусть Великий Дух видит: его сердце и сердце Таянегина связаны. Он принимает силу вашего общего врага и дарит вам силу его короля, — перевёл переводчик длинную речь Лафайетта, которая затянулась на десять минут. — Вы точно перевели всё, что я сказал? — недоверчиво шепнул маркиз. — Так точно, сэр! — немного побледнев, ответил переводчик. Онейды остались более чем довольны. Им вручили сто фунтов табака и алые одеяла. Вечером они плясали вокруг костра, распевая песню о "Бледном вожде с огненным сердцем", пока Лафайетт потягивал вино вместе с раненым в плечо де Бланшаром. А наутро 22 мая уже пришлось заняться делами. Офицеры собрались на военный совет в доме Поттса. Лафайетт прибыл с картой, испещрённой метками. Вашингтон лично налил ему кофе, и этот жест, не ускользнувший ни от чьих глаз, заставил маркиза вспомнить вчерашние объятия. Этой мелочи было достаточно, чтобы маркиз начал поглядывать на генерала как-то по-особенному. Может быть, не стоит отчаиваться? Может быть, стоит его попробовать добиваться? Просто немного иначе, чем руку дамы... После этой встречи, после этого маленького жеста в виде налитого кофе Лафайетт задумался. И он всё чаще стал замечать на себе взгляды Вашингтона. Или тот посылал их совершенно случайно, либо ожидая, что маркиз так же как-нибудь поддержит его – кивком головы, к примеру. А юноша ловил эти взгляды, после чего приходил в неописуемый восторг. А затем, словно дитя, подсчитывал их количество к концу дня. Что уж говорить о личных встречах, которые устраивал сам Вашингтон. Лафайетт никогда не клонил к ним голову не только из-за статуса, но просто потому, что боялся как-нибудь выдать себя одним лишь заиканием при приглашении. Джорджа ведь ничего более не волнует, кроме как говорить о предстоящих конфликтах. Только почему-то ему всегда нравилось говорить об этом с маркизом наедине. А вот у юноши, понятное дело, мысли не были такими чистыми и непорочными. Каждый раз он без толку на что-то надеялся, а потом всегда с покрасневшими щеками откланивался и убегал по окончании этих бессмысленных для него, Лафайетта, встреч. Их отношения не продвинулись ни на каплю, ни на каплю! — Британцы ещё в Филадельфии, и я уверен в их слабости, Джордж! Жара изнуряет армию, а мы упускаем шанс. Что, вы недовольны мной, сэр? Нет, ну ты послушай, послушай! Я же буду продолжать агитировать за немедленную и решительную атаку, — и во время очередной пылкой речи он не заметил, как в который раз перешёл на "ты". А раз он так и не удостоился замечания, то продолжал. А Вашингтон слушал. Его лицо было непроницаемым, но в глазах виднелись усталость и тяжесть ответственности. — У нас не хватает провианта. — Не такие уж и большие недостатки! — Состояние солдат после Вэлли-Фордж ужасно, маркиз. — Там они замёрзли, зато теперь изнывают от жары! — И тут Лафайетт вздрогнул, вспомнив своё не самое приятное зимование там. Вашингтон скрестил руки на груди. Лафайетт, ходивший всё это время, остановился, поглядев на генерала с разочарованием, и продолжил ходить взад-вперёд с новым усердием, только понурив голову. — Вы просто не доверяете мне, да, сэр? После Баррен-Хилл? Или вы просто боитесь ещё одной неудачи? — Замолчите, маркиз! Вы переходите границы. И маркиз остановился, но так и не поднял головы. Вашингтон частенько и злится, и ругается. Но по сравнению с другими генералами – чертовски мало. И этот гнев спровоцировал он, мальчишка-француз! Лафайетт, придя в себя, готов был упасть на колени. — О, я прошу прощения, сэр! Простите меня, я даже не понял... Я сболтнул лишнего... Я не должен был... — Да усядьтесь же вы наконец, маркиз! Сядьте! И маркиз тут же выполнил приказ, оказавшись напротив Вашингтона. Их разделял маленький стол. — Неужели вы не понимаете, что меня до сих пор пробирает дрожь, когда я вспоминаю донесение о вас под Баррен-Хиллом? Лафайетт, не отрывавший от Вашингтона взгляда, принялся нервно теребить пальцами край мундира. — Мысль о том, что мы могли потерять вас... Лафайетт кивнул, понимая, что Джордж не сможет договорить. Да и маркиз, если бы говорил о таком, тоже не смог бы. А Вашингтон из последних сил продолжал: — А ваша жена... — А, замолчите! И после этого восклица уже Джордж Вашингтон потерял дар речи. Он удивлённо вскинул брови, явно ожидая какого-то объяснения. — Прошу прощения, сэр. Я... — Перенервничали? — легко подсказал слово Вашингтон. — Да, да. Именно так, да, сэр, да, — закивал головой Жильбер. — В таком случае я вас отпускаю. Отдыхайте. И пожалуйста, вымещайте весь свой пыл на меня. Лафайетт уже напряг ноги и привстал со стула, но при этих словах вновь опустился на него. — ...чтобы ничего подобного не повторилось во время собраний. — А это... Это разве не собрание, сэр? На эти слова Вашингтон искренне рассмеялся, хлопнув в ладоши. — Какое же это собрание, маркиз! Вы ещё скажите – конгресс! Нет, мой юный друг. Мне всего лишь приятно было услышать ваш голос. А теперь идите. Маркиз ушёл, не думая, что похожая близость повторится так скоро. Некоторое время, пока он сокращал путь от палатки генерала до своей, он шёл со стыдливо опущенной головой. Это было тогда, когда он прокручивал начало и середину разговора. Но вспомнив про конец, он остановился, осмотрелся. Его лицо просветлело, и он продолжил путь с лёгкой улыбкой. А затем... Британцы отступали. — Генерал, они идут через Монмут. И вот если мы ударим здесь... — Лафайетт тычет пальцем в карту. — Слишком рискованно. Хотя... — Вашингтон так же приложил указательный палец к карте, разглаживая её и рисуя невидимые узоры. — Нет-нет. Их фланг прикрыт лесом, а наши люди измождены. Оба они склонились над картой Нью-Джерси. На столе генерала светила одна-единственная свеча. Вашингтон сидел над картой, а Лафайетт пристроился рядом. Конечно, Джордж бы не позволил стоять своему офицеру, если бы тот сам того не захотел. Ему нравилось то, как незаметно он мог коснуться генерала. Тот даже не вздрагивал, ничего не подозревал. А меж тем маркизу это представляло большую забаву и как будто удовлетворяло часть желаний. Правда, очень сильно отвлекало от дел. — И что же, у вас нет больше толковых идей, маркиз? — спросил Вашингтон, покосившись. — Ничего не приходит в голову? — А? Нет, сэр, нет... — Ну ничего, это не страшно. Не одному же вам, маркиз, думать за весь лагерь, правда? — И Вашингтон обернулся, глядя прямо в лицо юноши. — Не буду вас возвеличивать, мой юный друг, потому что знаю. Вы возмутитесь, скажете, что недостойны. А я же не позволю себе спуститься, не позволю сказать больше, чем "простое спасибо". А меж тем я всё равно вам благодарен, всё равно говорю так, как могу. К сожалению приходится, маркиз. У меня пока что нет для вас других наград. — О, сэр, сэр! Лучшей награды и не может быть! — Лафайетт растроганно прижал руки к груди. — Не может? Неужели вам нравится выслушивать мои бестолковые речи? — Да, сэр. Очень нравится. Вашингтон улыбнулся, да так, что уже был готов обнажить зубы. Но, вовремя вспомнив про их не особо хорошее состояние, ограничился тем, что только приподнял уголки губ. — Уже поздно, маркиз. Но раз уж вам так нравится говорить без толку... Что же... Я готов удовлетворить ваше желание. И при этих словах маркиза в который раз пробрала дрожь. Он не успел что-либо сказать, когда Вашингтон продолжил: — Позвольте спросить: тема с вашей женой вам крайне неприятна? — Сэр!... — Я спрашиваю это потому, что ни в коем случае не хочу оскорбить вас или обидеть, маркиз. У вас что-то случилось? — Нет. — Маркиза плохая жена? — Нет. — Она не любит вас? — Я... Я не знаю... — Жильбер пожал плечами. — А, так вот в чём проблема! — И Джордж хмыкнул. — Сомнения. — Нет, я прошу вас, сэр! Проблема не в этом. Нет-нет. Мне абсолютно всё равно. — Увы, мой юный маркиз, но я совсем не привык к таким разговорам. Что же я должен вам посоветовать? Вы что же, не любите свою жену? Вы поссорились? Странно... Вы как будто до этого часа всегда прекрасно отзывались о ней в обществе... — Ну прошу вас, сэр, прошу, прекратите. — Хорошо, если вы так желаете, то я замолчу. — Ах, ну не в этом же проблема, не в этом!— Жильбер поджал губы, прежде чем выжать из себя что-то, чтобы окончить диалог: — Мне неприятна эта тема, дорогой генерал. Прошу вас. Я не обижаюсь на вас, не обижаюсь. Будьте покойны. Но надеюсь, что так же и вас я не оскорбил... Вы же знаете, что я бы не посмел... — О, довольно-довольно! Забудем, дорогой мой друг. Мы пережили слишком многое, чтобы обижаться друг на друга по таким пустякам, разве не так? И он нашёл руку маркиза, чтобы крепко пожать её. — О, какая же у вас горячая ладонь! — воскликнул Вашингтон, поспешно вставая с места. — Да от вас прямо-таки и веет огнём! Давайте выйдем, и вы мне всё объясните. — Но сэр... — Вы стесняетесь меня? Пожалуй, не так доверяете? Это расстраивает меня, маркиз... — Сэр... — Ну-ну, я всего лишь шучу. Я не хотел бы давить на вас. — Нет, всё в порядке, генерал. Давайте выйдем, мне действительно душно. Но несмотря на всю "духоту", и Вашингтон, и Лафайетт накинули на плечи плащи, прежде чем выйти. А на воздухе действительно было прохладно – сразу подул лёгкий, но холодный ветерок. Казалось, душно стало только в палатке. Вашингтон стоял, ради приличия не упоминая о прежнем разговоре. А Лафайетт стоял, не отрывая от него глаз. В конце концов... Если он подберёт нужные объяснения... — Сэр, вы сказали, что когда мы выйдем, то я должен буду объясниться, — он сделал твёрдый жест рукой, хотя Вашингтон и не собирался его прерывать. — О, я скажу! Вы, сэр, заменили мне отца. Наставника. Неужели вы тот человек, перед которым я должен скрываться? Нет-нет, вы должны знать! Мы поженились с маркизой 11 апреля 1774 года. Знаете, сколько мне было на тот момент? Шестнадцать лет. О, я даже и не подумывал о женитьбе! Я даже не подумывал о девушках! Де Ноай же было всего четырнадцать. Она не думала о мужчинах, а я о женщинах. И признаться... — он взвесил свои слова, — ...не думаю и сейчас. Лицо Вашингтона и его дыхание никак не изменилось. Он смотрел прямо, не прерывая Лафайетта. А когда маркиз закончил, то протяжно и тихо сказал: — А-а-а... — Затем, положив руки за спину, он всё же слегка свёл брови. — Да, я заметил. Вы всецело отдаетесь тому делу, за которое боретесь. Даже когда есть свободное время, то вы предпочитаете развлекать солдат и поднимать их дух, а не... — Он замолк, и его губы тронула улыбка. — Вы не счастливы? — В браке? — Да. — Нет, что вы, сэр! Я счастлив, и притом безумно. Маркиза просто ангел... — Тогда может, есть что-то, что вас не устраивает? — Я, сэр, всецело предан революции, войне и вашему превосходительству... — начал бубнить Жильбер. Но вдруг Вашингтон рассмеялся, похлопав маркиза по плечу. — О, мой юный друг! — Он смеялся искренне, громко. Но его смех ничуть не задел. Щёки Лафайетта только слегка покрылись румянцем от стыда. — Нечего тут и спорить. Вы что же, думаете, что я буду злиться на вас за то, что вы преданы кому-то другому? Глупость! Ну, это то, что вы хотели услышать? — Да, сэр, — ответил Жильбер, виновато наклонив голову. — И вы теперь будете спокойны? — Да, сэр. — Вы точно довольны? — спросил с подозрением Вашингтон. — Да, так точно, сэр. — Вот и отлично. — Он убрал руку. — А теперь идите. Доброй ночи, маркиз.