Юный солдат

Как ранее упоминалось, Вашингтон уехал сразу же после битвы при Монмуте для того, чтобы организовать оборону. Ли же, кипевший от злости и стыда, так и не смог признать свою вину, а потому отправился искать поддержки у других офицеров. И действительно, нашлись те, кто оказался недоволен Вашингтоном. Перед ними он произнес ту же речь, которую Ли несколько раз прокрутил у себя в голове, считая, что он однозначно прав. Вашингтон просто не так его понял. Не понял того, что он спас континентальную армию! И вместо того, чтобы принести извинения, генерал Чарльз Ли решил сам наступать. Только пока не шпагой, а пером. Пока. Всё же нельзя не признать того, что Ли был человеком смелым. А потому в своём письме, написанном пером, он требовал перейти на шпаги. Его честь была задета. Ли, также обладавший некоторыми связями в конгрессе, упомянул и про "некомпетентность" и "несправедливость" главнокомандующего. Но он ничего не мог поделать с тем, что авторитет Вашингтона среди простых солдат и гражданского населения был слишком велик, и ни один офицер не мог сравниться с ним. Народ нельзя обмануть, и Вашингтон смог бы продержаться хотя бы на его уважении, а не назначении Конгресса. ... Суд проходил в штате Нью-Джерси, в здании голландской реформаторской церкви. Церковь представляла собой одно из немногих достаточно просторных зданий в округе. Помещение было душным и наскоро приспособленным для **суда**. В центре располагался длинный стол для судей, занимавший большую часть пространства. Перед ним – стул для подсудимого, Чарльза Ли. По сторонам – места для свидетелей обвинения и защиты. Формальную атмосферу представляли старшие офицеры и немного представителей конгресса, которым было выделено небольшое местечко. На улице стояла жара, и потому окна в зале были открыты. В центре восседали тринадцать человек во главе с генералом Стирлингом. Они были спокойными, но держались всё же строго. Совсем другую картину представлял собой Чарльз Ли. Он не сидел – он возлежал, развалившись с нарочитой небрежностью; его долговязая, худая фигура казалась гротескным воплощением пренебрежения. Его взгляд скользил по судьям. Пальцы генерала барабанили по ручке кресла, выводя нетерпеливую дробь. Ли не находил себя виноватым, а потому предпочёл не оправдываться, а нападать: — Осмелюсь спросить, милорд Стирлинг, — начал Ли. Его голос был высоким, язвительным, пронзающим духоту залы. — По какому праву собрание офицеров, многие из которых обязаны мне своим чином, судит меня? Конечно, выразился Ли дерзко, и эта дерзость не могла остаться без должного внимания. — Генерал Ли, вы находитесь здесь отнюдь не для того, чтобы экзаменовать суд. Вы здесь, чтобы ответить на его вопросы, — Стирлинг парировал с холодной вежливостью, не моргнув глазом. Тут же на него из зала посыпались одобрительные и уважительные взгляды. На свидетельское место поднялся Энтони Уэйн, всё ещё пахнущий порохом Монмута, и начал рассказывать о хаосе, панике и предательском приказе об отступлении. Но на это Ли лишь усмехнулся. — А, генерал Уэйн! — воскликнул он. — Ваша храбрость, сударь, столь же безрассудна, сколько и восхитительна. Да, да, я прекрасно знаю вас, а потому имею право судить. Но позвольте спросить: много ли вы видели сражений до этой войны? Или вы предпочли учиться тактике на бегу? Теперь, если мне позволят, я буду говорить. Итак, меня обвинили в трёх пунктах – неподчинение приказам, неуважение к главнокомандующему и в... О боже мой – трусости! Но я оспариваю полномочия трибунала и заявляю, что меня, как старшего офицера, может судить только Континентальный конгресс, а не его собственные подчиненные... — При этом он немного побледнел, понимая, что судьи были его ровней. Но он позволял себе обращаться к судьям с подчеркнутым пренебрежением, давая понять, что считает их заседанием второсортных офицеров, которые не смеют его судить. Процесс длился более месяца, так как армия двигалась, и суду приходилось делать остановки. Было заслушано множество свидетелей с обеих сторон. И Ли совсем не ожидал, что 12 августа 1778 года суд вынесет приговор. Виновен. Однако, учитывая заслуги Ли, суд проявил снисходительность. Он был приговорен к отстранению от командования на двенадцать месяцев. Это было невероятно мягкое наказание: его могли даже разжаловать! В тот день, как только ему вынесли это ужасное решение, он гневно направился в свою палатку. Но на удивление, он не хлопнул пологом, а опустил его с медленной, церемонной точностью. Его лицо вдруг сделалось бесстрастным и холодным, как мрамор. Но затем он опустился на скрипящий табурет перед столом, достал лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу и принялся писать. Не помилование, не просьбу, а гневное, ядовитое письмо в Континентальный Конгресс. И его почерк, обычно убористый, стал резким, рвущимся, с длинными, пронзающими строку росчерками. Он обвинил трибунал в предвзятости, некомпетентности, в слепом подчинении воле одного человека. Им, конечно же, являлся Вашингтон. Он не сомневался в своей правоте. Ни на секунду. Он был жертвой заговора ограниченных людей, не способных оценить его гений. Он составлял в уме новые памфлеты, новые письма, новые аргументы для своей защиты перед лицом всей нации. План мести только начинал формироваться в его воспаленном сознании. Повторялось то же самое, что и когда-то с Британией. Когда-то давно, когда он стал сражаться на стороне прусской армии против турок, приобретя именно там славу, он стал не в самых лестных выражениях говорить о своей родине – Англии. Затем, в 1773 году, он эмигрировал в Америку, купил себе поместье в Вирджинии и принимал участие в войнах. Но затем он попал в плен к британцам и, проведя у них шестнадцать месяцев, был обменян на британского генерала. Вашингтон питал некоторые подозрения к Чарльзу Ли (и они были оправданы!), но испытывал нехватку в командирах, а потому вернул его на место. А теперь Ли был вынужден погрязнуть во множестве неудач, с которым ничего не мог поделать. Более того, он усугублял ситуацию тем, что не мог справиться со своим гневом. Наверное, оттого он производил впечатление нелюдимого, язвительного и неприятного типа с пронзительным и насмешливым взглядом. И только сейчас Ли почувствовал, что не имеет должной опоры. А затем генерал, быстро собравшись, отправился в дорогу. Прато-Рио встретил своего хозяина не гостеприимным приютом, а молчаливым, надменным забвением. Оно располагалось в долине Шенандоа. Дом представлял собой просторную, грубоватую ферму из местного камня и **тёсаного** бревна. Дорога к нему успела зарости чертополохом и полевым разнотравьем. Колёса кареты Ли с трудом продавили в ней новую колею, оставив за собой облако пыли. Только вдруг лай собак прервал это грустное молчание. Они выскочили из-под крыльца с радостным, суматошным лаем. Ли был человеком крайне недоверчивым, циничным и постоянно ищущим ссоры. Собаки же олицетворяли идеал, которого он не находил в человеческом обществе. Его стая разношерстных, вечно лающих псов, которые сопровождали его всюду (или по крайней мере их часть!), была такой же частью его личности, как и язвительность. Он расставался с ними на долгое время только во время военных походов, боясь их смерти. И, успокоившись на пару дней, Ли принялся думать над новым памфлетом, и ему в голову приходили прекрасные идеи.