Юный солдат

Итак, остальные офицеры получили важный урок: никакое звание, никакие прошлые заслуги и никакие связи не делают офицера неподсудимым. Неповиновение сурово наказуемо. А Ли являлся неформальным лидером группы офицеров,которые недолюбливали Вашингтона. После отстранения генерала от командования и сама группа потеряла свое влияние. По крайней мере стала потише. Командование все чаще стало поручаться Энтони Уэйну. Представьте себе мужчину тридцатипяти-тридцативосьми лет, с пронзительным взглядом, волевым лицом, начинающего лысеть и седеть, но ещё полного сил. Это был человек яркой, почти театральной внешности. Она соответствовала его горячему и агрессивному характеру. Жизнь Вашингтона продолжалась,а состояла она из бесконечных писем, совещаний, инспекций, решения вопросов снабжения, подготовки к сражению и сдерживания растущего недовольства армии из-за задержки жалования... *** Лето, 1779 год. Основные армии Вашингтона и Клинтона расположились в позиционном тупике вокруг Нью-Йорка.Война сместилась к серии набегов, рейдов и "малой войне". Британцы, удерживая Филадельфию и Нью-Йорк, активно использовали свой флот для каперства и атак на прибрежные поселения, чтобы разрушить экономику колоний и запугать население. А предатели находились повсюду. Местные лоялисты бежали в британские гарнизоны и сообщали всю информацию – вон в той бухте спрятаны торговые суда, в деревне ополченцы устроили склад оружия в амбаре... В это время граф Пуласки – польский аристократ, герой битвы при Брендивайне и создатель первого кавалерийского подразделения Континентальной армии получил приказ защищать побережье Нью-Джерси от британских рейдов. Но и у англичан были свои преимущества. Многие лоялисты, перешедшие на сторону британцев, знали местность как пять пальцев. Легион Пулаского расположился на узкой, песчаной косе у фермы Бжйлорн, между заливом Литл-Эгг-Харбор и Атлантическим океаном. Ночь была душной,воздух соленый и тяжёлый. Часовые, измученные мошкарой и зноем, с трудом всматривались в непроглядную тьму океана и леса. Они не знали, что за ними уже наблюдают. Среди солдат континентальной армии сидел один пленный британский офицер, которого везли на допрос. И этим пленным оказался капитан Густав Фон Доноп. *** Тюремная палатка была пропитана запахами немытых тел, влажной шерсти и отчаяния. Сквозь щели в брезенте пробивались столбы пыльного солнечного света, в которых лениво кружились мошки. Капитан Густав Юлиус фон Доноп, племянник того самого полковника, что сложил голову при штурме форта Мерсер, сидел на ящике из-под патронов, выпрямив спину, пытаясь сохранить видимость аристократической осанки даже в плену. Его стражник, рядовой Джон Уэйленд, молчал уже третий час. Он был типичным янки: худощавый, угрюмый, с упрямым подбородком и глазами, в которых читалась усталость от долгой, бессмысленной войны. Он стоял твердо и не собирался отступать от своего принципа– стоять не двигаясь, ни за что не разговаривать с пленником, чтобы не попасться на его опытные уловки. Но... — Скажи мне, Джон, — голос фон Донопа был тихим, почти дружеским, без намёка на враждебность. Он говорил на хорошем английском, лишь с лёгким, почти изысканным немецким акцентом. — Они уже выплатили тебе жалование? Хотя бы за прошлый месяц? Уэйленд поморщился, но не ответил. Он переложил мушкет с плеча на плечо. — У нас в Гессене есть поговорка, — продолжил пленный офицер, глядя куда-то в пространство перед собой. — «Голодный солдат — плохой гражданин». А здесь я вижу, что голодные солдаты — это основа целой армии. — Заткнись, красноротый, — буркнул Уэйленд беззлобно. Это был ритуальный ответ, который он выдавал каждый раз. Ему приказали так говорить. И после такого обычно пленники затыкались. Но этот... — Я не красноротый, Джон. Я — офицер. А ты — солдат. И мы оба понимаем, что такое долг. Но скажи, твой долг — это умирать с голоду ради идеи, пока твоя жена, я уверен, прекрасная женщина, шьёт себе платье из мешковины? Пока твои дети не видят иного лакомства, кроме дикого лука? Он видел, как сжались кулаки у солдата. Он попал в цель. — Я видел, как вы хоронили двоих ваших товарищей на прошлой неделе. От лихорадки. У нас, в лагере генерала Клинтона, есть хинин. И врачи. И тёплая форма. И… жалование. Золотыми гинеями, а не обещаниями, которые печатают на плохой бумаге. — Куда вы клоните, сэр? — Уэйленд повернулся к нему, и в его глазах читалась уже не скука, а настороженность. Всё его тело похолодело. Если их кто-то услышит... — Я клоню к тому, что у тебя есть выбор, Джон. Ты можешь остаться здесь. Голодать, мокнуть под дождём и, в конце концов, умереть от пули, штыка или болезни ради того, чтобы какой-то плантатор из Вирджинии мог не платить налоги Лондону. Или… Фон Доноп наклонился вперед, понизив голос до шёпота. — …или ты можешь одним шагом изменить свою судьбу. Ты можешь получить не только полный кошелёк и полный желудок. Ты можешь получить будущее. Землю. Уважение. Мы награждаем тех, кто служит Короне. Верно, а не предаём её. — Вы предлагаете мне стать предателем, сэр? — в голосе Уэйленда прозвучала горечь. — Нет! Я предлагаю тебе перестать предавать самого себя. Предавать свой здравый смысл. Предавать интересы своей семьи. Твои предки, я уверен, были верными подданными Короля. Кто дал этим адвокатам и демагогам из Конгресса право заставлять тебя идти против своей крови и своей присяги? Он видел, что его слова находят отклик. Уэйленд смотрел на землю, но его челюсть была уже не так напряжена. — Они называют нас тиранами, — продолжил немец, мягче. — Но это они заставляют тебя служить под угрозой тюрьмы или виселицы. Это они отнимают у тебя последнее. Мы же предлагаем тебе выбор. Свободный выбор свободного человека. Он помолчал, давая словам осесть. — Мне нужна лишь малая услуга. Не нужно никого убивать. Просто… позволь мне сбежать. А когда я буду в безопасности, я расскажу всё, что знаю о слабостях этого лагеря. О том, где спит Пуласки. Где стоят его пушки. Ты даже не должен будешь никуда идти. Просто… отвернись в нужный момент. И всё. Твоё имя никогда не будет упомянуто. А эта сумка, — он легонько пнул ногой лежавший у его ног скромный кожаный мешок, — в ней тридцать гиней. Золотом. Аванс. После моего освобождения ты получишь ещё столько же. Этого хватит, чтобы купить ферму. Или открыть дело. Начать жизнь с чистого листа. На правильной стороне истории. Уэйленд долго смотрел на тот кожаный мешок. Он смотрел на свои стоптанные башмаки, на прохудившийся мундир. Он вспоминал письмо от жены, где она писала, что продала последнюю медную кастрюлю, чтобы купить муки. Он вспоминал насмешки офицеров-идеалистов из Вирджинии, презиравших «северных йомэнри». Он видел перед собой два пути. Один — верность призрачной идее «свободы», которая не накормила его детей. Другой — золото, данное ему в руки врагом, который, возможно, и не был его личным врагом. Он сделал шаг вперёд. Его рука дрогнула, а затем схватила грубую кожу кошелька. Он не взглянул больше на пленного офицера. — Лагерь Пулаского разделён на две части, — прошептал он, уставившись в стену палатки. — Основные силы — на мысу. Граф с офицерами — в большом шатре с польским орлом. А мой отряд… мы в старом блокгаузе, в полумиле отсюда. Нас пятьдесят человек. Часовые выставляются только на рассвете. Ночью все спят. Он глубоко вздохнул, пряча кошель за пазуху. В его глазах было пусто. — Я буду спать с вашей стороны палатки сегодня в полночь, сэр. Канат перетрётся сам по себе. Я ничего не видел. Фон Доноп тихо улыбнулся. Это была не улыбка торжества. Это была улыбка человека, который только что выиграл маленькую, грязную битву в самой грязной из войн — войне за человеческие души. — Благодарю вас, мистер Уэйленд. Вы сделали правильный выбор. Разумный выбор. И на его устах появилась довольная, и в то же время злобная улыбка. Под покровом ночи Уэйленд явился к капитану Фергюсону, который на борту шлюпа "Харибла" и других небольших судах курсировал у побережья. И капитан получил во всех деталях описание лагеря, его уязвимость и на то, что отряд Л'Ома изолирован от основных сил. А Фергюсон был известен как мастер ночных и внезапных атак. Итак, верный своему "мастерству", капитан погрузил пару сотен с лишним своих человек на шлюпки, дождался наступления темноты и тишины, начал переправу на берег. *** Первые лучи солнца только начали золотить кромку воды, когда тени в лесу ожили. Это не были деревья – это были люди в красных и зелёных мундирах. Без криков, без барабанного боя, словно призраки, они окружили спящий блокгауз Л'Ома. Атака оказалась внезапной и ошеломляющей.Часовые успели сделать лишь несколько выстрелов, прежде чем были сметены. Люди Фергюсона ворвались в лагерь. Капитан Л'Ом и его люди, застигнутые врасплох во сне, не успели оказать организованного сопротивления. Польский граф,с саблей наголо, ринулся вперёд на своём коне, увлекая за собой уланов. Грохот копыт по песку смешался с оружейными залпами. Фергюсон, увидев приближение кавалерии, отдал приказ организованно отходить. Началась самая настоящая резня. И капитан, разъезжая среди мертвых людей, остановился. Его взгляд упал на нескольких лоялистов, которые так яростно расправлялись с ещё недавно своими соседями и... товарищами? Фергюсон облизнул засохшие губы и понял, что лучше остановить резню. Сопротивление было подавлено. Но лоялисты не унимались. Под прикрытием точного огня винтовок капитана (которые имели бо́льшую дальность и скорострельность, чем мушкеты американцев) британцы и лоялисты погрузились на шлюпки и отошли на свои корабли. Пуласки, понимая бессмысленность атаки на корабли с кавалерией, остановил преследование... *** — Ваши американские друзья, маркиз, требуют все больше и больше. Лафайет осмотрелся по сторонам. Комната была обтянута темно-бордовым штофом, портреты королей смотрели на него с высоты своих золоченых рам. Воздух был густ от табачного дыма и запаха старых фолиантов. Верженн неспешно раскручивал длинную трубку,его лицо, умное и усталое, стало непроницаемым. — Корабли, войска, деньги... — медлительно перечислял он. — Они считают казну Людовика неиссякаемой? Лафайет не садился, он стоял прямо в мундире генерала континентальной армии, который здесь, в Версале, выглядел экзотично и даже дерзко; на его груди скромно поблёскивал орден Цинцинната, знак верности далёкой республики. — Они требуют не милости, ваше сиятельство, а инвестиции. Инвестицию в будущее. Не только Америки, но и Франции. Каждый фунт, вложенный в нашу свободу, — это гвоздь в гроб британского владычества на морях. Это новые рынки, новые союзы. Это историческая месть, месье. Он говорил страстно, часто жестикулируя. Маркиз не был похож на изощрённых царедворцев. Он был солдатом и проповедником, апостолом новой веры под названием "свобода". Он искренне верил в это дело. Ему было всё равно на деньги, на личную выгоду, которые питали некоторые американцы, особенно состоящие в конгрессе. Позже, на аудиенции у короля Людовика XVI, тон изменился. Король,молодой, полный и немного грустный, смотрел на своего строптивого подданного с любопытством. — Мы рады видеть вас в добром здравии, маркиз. — Голос монарха был тихим, почти безразличным. — Ваши... подвиги... — Он бесцеремонно взмахнул рукой и закатил глаза. — ...будоражат умы... — Не подвиги, сир, а борьба за принципы, которые столь же дороги и Франции – принципы справедливости и суверенитета народа. — Горячо начал Лафайет и сразу же смог перехватить внимание короля. Затем маркиз сделал глубокий, почтительный поклон, и взгляд Людовика даже смягчился. — Я видел, как простые фермеры голодают, но не сдаются. Я видел, как они замерзают в Вэлли-Фордж, но не теряют веру. Они верят в нас, сир. Они верят в своего короля-освободителя. Тут маркиз позабыл про свою невинность и стал уже играть на тщеславии короля. Представить Людовика не просто монархом, помогающим бунтовщикам, а освободителем – это была тонкая лесть. Но самая сложная битва шла не в кабинетах, а в салонах. В будуаре очаровательной и умной королевы Марии-Антуанетты, где решались судьбы министров. — Маленький маркиз, вы стали настоящим дикарём! — Смеялась и выражалась так же бесцеремонно королева, предлагая ему конфету из фарфоровой вазочки. Пышные, цвета шампанского волосы молодой королевы падали на овальное лицо, а румянец на щеках, когда она смеялась, делал её ещё более очаровательной. Но в конце рассказа она удивлённо хлопала глазками и завороженно смотрела на маркиза. По итогу она пришла к выводу,что нет лучше генерала, чем Вашингтона. Вашингтон – это римский герой, явившийся из прошлого, лев, красавец и внушающий страх британским полкам. И что победа Америки – это не благотворительность, а стратегический интерес Франции. Всё в интересах Франции, мадам!... Поздно вечером Лафайет расхаживал по своему кабинету в Версале, после долгого дня аудиенций и светских приемов. На столе,застеленном сукном, уже были приготовлены свечи в серебряных подсвечниках и письменные принадлежности: гусиные перья, песочница для сушки чернил и листы плотной бумаги. Лафайет ходил вокруг стола возбуждённый, прижимая руки к груди. На его щеках пылал румянец. Несмотря на то, что маркиз был изрядно уставший, он не собирался откладывать написание письма на завтра, окрылённый успехом. Сняв расшитый камзол и оставшись в одной рубашке, он присел к столу. Пламя свечи отбрасывало танцующие тени на его всё ещё юное, одухотворенное лицо. Маркиз обмакнул перо в чернильницу и начал выводить быстрые, энергичные буквы, полные энтузиазма. "Мой дорогой генерал, мой приёмный отец, пишу вам сию вечернюю порою, дабы поделиться надеждами, кои окрыляют меня более чем когда-либо. Сегодняшний день был посвящён беседе с графом Верженном, и я смею утверждать, что семя, что мы сеяли, начало давать свои всходы..." При этом маркиз, уже уверенный в том, что над ним никто не наблюдает, облокотился на щёку и писал, завороженно полуприкрыв глаза и покусывая нижнюю губу.