Юный солдат

Костлявые пальцы зимнего рассвета только начали разжимать хватку ночи, а Жильбер Дю Мотье уже был на ногах. Его спальню в парижском особняке д’Антен освещало пламя камина,где дрова трещали, пытаясь побороть сырой холод, пробивавшийся сквозь щели в резных ставнях. Лафайет отверг помощь камердинера и сам натягивал белоснежные кюлоты и шелковые чулки. Его взгляд скользнул по стене и остановился на том месте,где висела гравюра с изображением Вашингтона. «О,если бы только генерал мог видеть меня сейчас!..» — пронеслось в голове Лафайета, и юноша мечтательно закатил глаза. Этим утром юноша выглядел прелестно, но не только от мыслей о будущих удачах, но и от предстоящей поездки обратно в Версаль, который ему постоянно приходилось покидать, разъезжая по другим городам и поместьям. Его карета,украшенная фамильным гербом, с грохотом катила по замёрзшей мостовой. Лафайет, закутанный в плащ с горностаевой опушкой, откинулся на бархатные подушки; в руках он сжимал папку с бумагами: меморандум для морского министра Сартина с расчётами по снабжению эскадры адмирала д’Эстена и письмо от Бенджамина Франклина с новыми просьбами. За окном мелькали унылые зимние пейзажи Иль-де-Франса. Он нежно постукивал пальцем по стеклу. Каждая минута во Франции была одновременно и возможностью, и пыткой. Юного маркиза уже изрядно наскучила привычная среда — приемы и богатые столы. В 10:00 утра маркиз прибыл на место. Войдя во дворец, Лафайет был поглощён иным миром. Резкий зимний воздух сменился тяжёлым густым ароматом — смесью воска тысяч свечей, пудры для волос, дорогих духов и затхлости, которую не мог победить даже Версаль. Золото, хрусталь, мрамор — всё ослепляло глаза, отражаясь в высоких зеркалах галереи. Придворные, словно стайка ярких птиц, окружили его. Льстивые улыбки, лёгкие поклоны и наконец вопросы о «диких землях Америки». И Лафайета тут же окружила группа задающих вопросы людей, кокеток, шутников и всевозможного аристократического сброда. Но его цель была в другом конце зала. Пробившись сквозь толпу, он наконец оказался перед королём Людовиком Шестнадцатым. Ритуал был отточен до автоматизма: глубокий почтительный поклон, несколько шагов вперёд, ещё поклон. Король в своём простом по меркам Версаля костюме с интересом смотрел на него. — Ну что, маркиз, снова с просьбами от наших мятежных друзей? — Голос короля был спокоен и немного устал. — Ваше величество! — начал Лафайет, его голос звенел от внутреннего напряжения. — Победа возможна лишь если мы нанесём решающий удар. План высадки в Англии должен быть осуществлён. Экспедиционный корпус генерала Рошамбо… Король кивал,задавал короткие и точные вопросы о снабжении войск, картах, погоде в Атлантике. Он видел нерешительность в глазах монарха, погрязшего в долгах и придворных интригах. В час состоялся обед с «Американским комитетом». Покинув официальные залы, Лафайет направился в один из малых апартаментов, где его уже ждали. За столом, уставленным серебром и севрским фарфором, сидели люди, чьи умы были обращены на запад. Его тесть герцог д’Айен, министр иностранных дел Вержен и, конечно, сам доктор Бенджамин Франклин. Атмосфера здесь была совершенно иной. Дым трубок Франклина смешивался с ароматом жаркого и дичи. Исчезли церемонные улыбки, их сменили сосредоточенные лица. Карты Америки лежали прямо на столе рядом с бокалами бургундского. — Армия Вашингтона голодает, у них нет ни обуви, ни пороха, — горячо говорил Лафайет, отодвигая тарелку. — Им нужны не просто обещания, им нужны корабли! Франклин в своих простых очках, словно специально противопоставляя себя блеску Версаля, кивал со спокойной мудростью и терпением. И маркиз, забывая в какой-то момент о еде, чертил на листке бумаги диспозицию будущего сражения. Вот уже в полпятого, позабыв прежние заботы, они организовали прогулку по парку. После обеда Лафайет и Франклин вышли пройтись по королевскому парку. Версальский парк зимой был величествен и пустынен. Фонтаны молчали, скульптуры были укутаны соломой, а аллеи подстрижены с математической точностью. Для Лафайета эти минуты были глотком свежего воздуха,напоминанием о высоких идеалах, ради которых он сражался, — идеалах, которые казались такими далёкими от интриг и злых языков Зеркальной галереи. В восемь состоялся вечерний спектакль в королевской опере. Вечером дворец преобразился. Тысячи свечей в канделябрах… Лафайет в парадном мундире с орденом Подвязки был обязан присутствовать на опере в честь какого-то немецкого принца. Он сидел в ложе, стараясь сохранить вид учтивого интереса. Арии певцов казались ему пронзительно длинными. Его пальцы нетерпеливо барабанили по барьеру ложи. И в антракте его снова окружили.Но теперь в свете люстр он ловил не восхищённые взгляды, а завистливые, осуждающие. Слышался шёпот за спиной. Лафайет делал вид, что не слышит. Он искал глазами королеву Марию-Антуанетту, которая благоволила к нему. Её считали его покровительницей. Поймав его взгляд, королева кивнула, прелестно и величественно подняв головку. Эта лёгкая одобрительная улыбка стоила больше, чем десяток лестных речей. *** Полночь застала его карету снова на дороге в Париж. Усталость валила с ног, от пудры болела голова, а от постоянных улыбок затекли мышцы лица. Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. В ушах еще стояла музыка оперы, но в сердце уже звучал другой мотив — свист ветра в лесах Вирджинии, треск костров в лагере Континентальной армии, грохот канонад. И все мечты вернуться обратно в военный строй, мечты снова командовать и стрелять смешивались с мечтой каждый день видеть мундир генерала.