Девочка для битья

Тея

Солнечные лучи, падающие в нашу общую спальню, давно потеряли для меня тепло, они лишь подсвечивали пылинки, танцующие в воздухе, словно пепел сгоревшей дружбы. Последние месяцы растянулись в бесконечную вереницу унизительных дней, каждый из которых оттачивал мою ненависть, как точильный камень — лезвие. «Твое платье отдает плесенью, Тея. Или это твое происхождение напоминает о себе?» — говорила Селин на прошлой неделе, заставляя меня переодеваться трижды перед утренней прогулкой, на которую меня, разумеется, не взяли. «Ты громко дышишь. Твой взгляд слишком дерзок для служанки. Ты занимаешь слишком много места», — её голос стал ровным, холодным, как сталь. Каждое утро начиналось с её придирчивого осмотра, и каждое утро заканчивалось каким-нибудь наказанием — стоянием в углу на коленях на сухом горохе, лишением ужина или дополнительной работой по перебиранию и чистке её бесчисленных драгоценностей. А в это время она сама — расцветала. Я видела, как королева Астрея, проходя мимо, одобрительно кивала ей, отмечая её успехи в истории Эларии. Я слышала доносящуюся из зала для занятий музыку и топот ног, разучивающих сложные па национальных танцев. Из окна нашей комнаты я иногда видела, как она в окружении стражи покидает замок — улыбающаяся, сияющая, осыпаемая цветами и восторженными возгласами. Народ любил её, а она купалась в этой любви, как в теплом море, даже не вспоминая о той, кого заточила в четырех стенах. Дворец стал для меня роскошной тюрьмой. Приказ не покидать его пределы был моей главной цепью. Я была тенью, призраком, которого обязаны были скрывать, и с каждым днем стены смыкались все теснее, а воздух становился все гуще. Но главной петлей на моей шее был не приказ Селин, а неумолимый ход времени. День моего — нет, её — пятнадцатилетия приближался с пугающей скоростью. Все в замке, от последнего слуги до самой королевы, говорили об этом с радостным ожиданием, а я слышала в их голосах погребальный звон. Пятнадцать лет. И… Традиция Королевской Крови. Я ловила себя на том, что подсчитываю дни, а потом и часы. Ночь за ночью я просыпалась в холодном поту, мне чудился шепот толпы, но не добрый, как здесь, а полный ненависти. Я видела чужие, злые лица и чувствовала на себе их взгляды. Они отправят меня как двойника, как подменную овцу на заклание, чтобы настоящая принцесса осталась в безопасности и сияла еще ярче. Однажды вечером, после того как Селин в наказание за «недостаточно почтительный поклон» заставила меня мыть мраморный пол в её будуаре щеткой с жесткой щетиной, пока мои пальцы не стерлись в кровь, чаша моего терпения переполнилась. Страх был сильнее осторожности, сильнее гордости, сильнее всего. Мне нужен был выход, и был только один человек, который мог его дать. Под покровом ночи, дрожа от страха и стыда за свое отчаяние, я пойду к нему… Я прильнула к щели между тяжелым гобеленом и каменной стеной, затаив дыхание. В коридоре послышались легкие, быстрые шаги — такие, какими ходила только Селин. Шелк её платья шелестел, словно змеиная кожа. Я вжалась в стену, чувствуя, как бешено колотится сердце. Шаги удалились, сливаясь с ночными шорохами дворца. Она ушла, в спальне пахло её духами — холодными, цветочными. Воздух, которым я дышала, все еще принадлежал ей. Медлить было нельзя, я отодвинула гобелен и, как тень, скользнула в коридор. Огни факелов плясали, отбрасывая тревожные блики на стены, каждый звук моего шага по холодному камню казался мне оглушительным. Сердце колотилось где-то в горле, сжимая его тисками. Вот его дверь — тяжелая, из темного дерева, я замерла перед ней, внезапно осознавая всю безумность своего поступка. Идти к нему ночью, одна, униженная… Но мысль о Морвейне, о ненавистных чужих взглядах, о том, что меня везут, как скот на убой, придала мне решимости. Стража не препятствовала, они даже на меня не смотрели. Я постучала — слабый, почти неслышный звук, который, казалось, поглотила ночная тишина. Ничего. Я постучала снова, уже сильнее, чувствуя, как дрожь поднимается от колен к животу. За дверью послышались шаги: медленные, уверенные. Дверь бесшумно отворилась. Он стоял на пороге, залитый теплым светом из покоев, не в ночном одеянии, а в простом, но дорогом темном халате, как будто и не думал ложиться. В руке он держал бокал с темно-рубиновым вином, его взгляд скользнул по моему лицу, по простому платью, и в его глазах не было ни капли удивления. — Ну вот, — произнес он тихо, и в его голосе прозвучала легкая, ядовитая усмешка. — Пташка сама прилетела, давно тебя не видел. Входи, Тея. Что тебя привело ко мне? Я переступила порог, и дверь бесшумно закрылась за моей спиной, словно вход в ловушку. Воздух в его покоях был густым и пряным, с примесью дыма и старого вина. Он не предложил сесть, просто ждал, прислонившись к резному столику, и наблюдал, как я дрожу посреди его роскошных покоев. — Я… я не могу больше, — выдохнула я, и голос мой предательски дрогнул. Слезы подступили к глазам, но я сжала кулаки, не позволяя им пролиться. Показывать ему свою слабость, выставлять себя на посмешище — всё едино, лишь бы получить желаемое. — Они отправят меня в Морвейн, я знаю, что отправят. Я умоляю, скажите… вы что-нибудь слышали? Что там происходит? Ренар медленно отпил из бокала, его взгляд был тяжелым и пристальным. — Морвейн? — он произнес слово так, будто пробовал его на вкус. — Ах, да — твоя личная маленькая казнь раз в пять лет. Ну что ж, раз ты просишь… — Он поставил бокал и сделал несколько шагов ко мне. — Голод, слава нашим войскам, удалось предотвратить, но налоги, знаешь ли, никуда не делись. Они душат народ, как удав, а чтобы никто не вздумал возмущаться… — он остановился прямо передо мной, и его тень накрыла меня целиком, — …наши доблестные воины установили там новые порядки. Очень… наглядные. Виселицы на площадях стали такой же обыденностью, как статуи, а страх… о, Тея, страх там такой густой, что его можно резать ножом. Он наклонился чуть ближе, и его шепот обжег мне кожу. — И знаешь, кого они ненавидят больше всего? Чью кровь жаждут? Не солдат, не сборщиков налогов. Они ненавидят её — принцессу, ту, по чьей воле, как они верят, все это и началось. Они мечтают разорвать её на куски, и именно тебя, моя дорогая, они примут за нее. Правда, мило? Его слова вонзились в меня, как лезвия. Я зажмурилась, пытаясь отогнать жуткие образы, но они уже засели в сознании — чужие, искаженные ненавистью лица, крики, плевки… — Нет… — простонала я. — Я не могу… Я не хочу… — А мне казалось, ты привыкла. Что-то изменилось? — он посмотрел на меня долгим изучающим взглядом и вдруг произнёс. — Хочешь, я сделаю так, чтобы в Морвейн поехала настоящая принцесса? — его голос прозвучал совсем рядом, тихий и соблазнительный, как шепот дьявола. Я резко открыла глаза, он смотрел на меня с хитрой, почти дружеской улыбкой. — Что? — прошептала я, не веря своим ушам. — Ты слышала. Хочешь спасти свою шкуру? Чтобы Селин вместо тебя узнала, каково это — быть ненавидимой толпой? Жестокость его предложения должна была ужаснуть меня, но вместо этого в груди вспыхнула дикая, темная надежда. Да. О, боги, да! — Как? — вырвалось у меня. — Нас узнают! Все знают, что я всего лишь… — …двойник? — перебил он. — Конечно, но если подмена произойдет в самый последний момент, и повозка уже будет далеко… Кто станет её возвращать? Ритуал должен быть соблюден. Принцесса должна предстать перед народом Морвейна, а уж какая именно принцесса… — он пожал плечами, — …разве это важно для толпы, жаждущей крови? Логика была чудовищной, но безжалостно точной. Это был мой шанс, единственный шанс… — Что я должна сделать? — спросила я, и в моем голосе уже не было страха, только решимость. — Все просто, — улыбка Ренара стала шире. — Занять на это время её место, так, чтобы все — абсолютно все — поверили, что ты и есть Селин, пока она не вернётся, а я позабочусь обо всем остальном. Я смотрела на него, на этого хищника, и понимала, что заключаю сделку с самой тьмой, но страх перед Морвейном был сильнее. — Хорошо, — кивнула я, чувствуя, как что-то внутри меня окончательно ломается и замерзает. — Я согласна. Я прокралась обратно в наши покои, прислушиваясь к каждому шороху, сердце все еще бешено колотится, но теперь не только от страха. Внутри поднимается странное, ликующее чувство — справедливость наконец-то восторжествует. Она годами играла со мной, а теперь пришло время узнать, каково это — оказаться на моем месте. Я быстро скидываю платье, прячу его в самый дальний угол сундука и облачаюсь в ночную рубашку, притворяюсь спящей, когда слышу шаги в коридоре. Дверь открывается, и в комнату входит Селин, она движется бесшумно, словно призрак. Я сквозь ресницы вижу, как она раздевается и ложится в постель подальше от меня. Она не говорит ни слова. Тишина кажется звенящей, наполненной невысказанным. Я сжимаю веки, изображая ровное дыхание, и думаю о завтрашнем дне. Завтра все изменится.

***

День праздника, солнце заливает замок ослепительным светом, но в моей душе царит холодная, выверенная решимость. Я играю свою роль — почтительную, немного забитую служанку, но внутри все напряжено до предела, как тетива натянутого лука. Селин же сияет. Она не просто мила и величественна — она источает счастье. И самое невероятное — сегодня на ней нет и тени привычной жестокости. Подойдя ко мне утром, она с легкой улыбкой протягивает простое, но элегантное платье серого цвета и длинную вуаль. — Я не хочу, чтобы ты пропустила все веселье, — говорит она, и в её голосе звучит та самая, почти забытая теплота. — Одень это, с вуалью тебя никто не узнает, сможешь посмотреть на праздник. У меня на мгновение сжимается сердце. Это тот самый проблеск прошлого, та Селин, которую я когда-то знала. Мне становится до боли жаль её, но нет. План есть план, это её игра, очередная манипуляция, должно быть. — Благодарю вас, ваша светлость, — опускаю я голову, принимая платье.

***

Великий зал замка был почти неузнаваем. Гигантские арочные окна, обычно строгие и величественные, сегодня тонули в гирляндах из белого плюща и лунных цветов, чей нежный аромат смешивался с запахом жареного мяса, сладких пирогов и дорогих духов. Огромные дубовые столы, покрытые парчовыми скатертями, буквально ломились от яств: запеченные павлины в перьях, серебряные блюда с фруктами, пирамиды из крошечных позолоченных пирожных и дымящиеся окорока, от которых слюнки текли даже у самых знатных господ. В центре зала, на отполированном до зеркального блеска полу, кружились пары. Музыканты на хорах выводили зажигательную мелодию, струны лютен и арф переплетались с серебристыми переливами флейт. Шелк и бархат дам, сверкающие доспехи и камзолы кавалеров — все сливалось в ослепительном водовороте. Воздух дрожал от смеха, шепота и звона бокалов. И в центре этого буйства красок и звуков была она — Селин. В платье из белого шелка, расшитого золотыми нитями, с диадемой в сияющих волосах, она была живым воплощением солнца. К ней подходили послы из чужеземных держав — одни в тюрбанах с изумрудами, другие в строгих темных мантиях, — и склонялись в почтительных поклонах, преподнося ларец с жемчугами, древний свиток или изысканное оружие в чеканных ножнах. Она принимала их с безошибочным достоинством, её улыбка была ослепительной и… настоящей, она выглядела абсолютно счастливой. Рядом с ней, тенью, но неотступно, находился Ренар. Он был облачен в камзол глубокого синего цвета, оттенка ночного неба, расшитый серебром, что идеально гармонировало с её золотом. Он был воплощением галантности: вовремя предлагал руку, тихо что-то говорил ей на ухо, заставляя улыбнуться, и ловко управлял потоком гостей. Я видела, как он склонился и поднес её руку к своим губам. Этот жест был исполнен такой нежности и преданности, что у меня внутри все перевернулось. «Актер», — с ненавистью подумала я. А я стояла в прохладной тени каменной колоннады, как замерзший островок в море веселья. Мое серое платье и густая вуаль были невидимым барьером, отделяющим меня ото всех. Я не могла есть, не могла пить, каждый кусок застревал бы в горле, каждую чашу с вином моя дрожащая рука расплескала бы. Я только ждала, вглядывалась в улыбку Ренара, пытаясь поймать тот самый условный знак. Каждый его взгляд в мою сторону заставлял сердце бешено колотиться, но он был поглощен своей ролью идеального жениха. Внутри все сжималось в тугой, болезненный комок страха и ликования. Я боялась… боялась провала, разоблачения, боли, но еще сильнее я жаждала увидеть, как с её лица смоет эту счастливую, самодовольную улыбку. Вдруг рядом возник Сайлас, его лицо было озабочено. — Ты вся напряжена, как струна, — тихо сказал он. — Что-то не так? Я посмотрела на него через вуаль и позволила себе маленькую, таинственную улыбку. — Скоро Традиция, — отвечаю я так же тихо. — Все из-за беспокойства, но в этот раз… в этот раз все будет иначе. Поверь мне. В его глазах мелькает недоумение и тревога, он открывает рот, чтобы спросить что-то еще, но в этот момент я ловлю взгляд Ренара через залу, он почти незаметно кивает в сторону выхода. — Мне пора, — быстро говорю я Сайласу и, не оглядываясь, устремляюсь в указанном направлении, оставляя его в растерянности среди веселящейся толпы. Я выскользнула из зала, оставив за спиной музыку и смех, и быстрыми шагами направилась через лабиринт служебных коридоров к заднему двору. Воздух сменился с пряного и теплого на холодный и влажный, пахнущий лошадьми, сеном и пылью. И вот она — повозка. Она стояла в глубине двора, и вид её заставил меня замереть на месте. Это была не королевская карета и даже не грубая телега — массивная, неуклюжая конструкция, больше похожая на темный ящик на колесах. Дерево было грубо сколочено, без окон, лишь под самой крышей тянулся ряд узких щелей — слишком маленьких, чтобы высунуть руку, и лишь для того, чтобы внутрь поступал воздух. Дверца была единственным проемом, тяжелой и глухой, с массивным железным замком. Она внушала первобытный ужас, словно гроб на колесах. Я застыла в тени конюшни, обхватив себя за плечи, хотя дрожала не от холода. Часы ожидания растянулись в вечность. Веселье в замке постепенно стихло, небо над башнями из оранжевого стало лиловым, а затем глубоким синим, усеянным звездами. Факелы на стенах бросали на двор тревожные, пляшущие тени. Я почти начала сомневаться во всем, когда услышала шум — твердые шаги и приглушенные, но яростные крики. Из темноты вышли трое. Впереди — Ренар в темном плаще, его лицо было спокойным и невозмутимым. За ним двое стражников вели, почти волокли, третью фигуру, чье лицо и фигуру скрывал просторный плащ с капюшоном, фигура отчаянно вырывалась. — Отпустите меня! Немедленно! Это приказ! — кричал приглушенный, но узнаваемый голос Селин. Сердце мое заколотилось в лихорадочном восторге. Это работало! План срабатывал! Стражи грубо сорвали с нее плащ. Селин, в своем великолепном белом с золотом платье, теперь запачканном и помятом, с растрепанными волосами, озиралась с диким взглядом. — Что все это означает? — её голос дрожал от ярости и страха. — Ренар! Что вы задумали? Никто не ответил. Один из стражников подошел к повозке, с лязгом отодвинул тяжелый засов и распахнул зияющую чернотой дверцу. Другой начал грубо подталкивать Селин к этому отверстию, она вскрикнула, упираясь. — Стойте! — раздалась резкая команда Ренара. Все замерли, он медленно подошел ко мне, вытаскивая меня из тени. Его пальцы впились мне в плечо. — Схватите её, — его голос был ледяным и четким, он указал на меня. Прежде чем я успела понять происходящее, железные пальцы стражников сомкнулись на моих руках. Я вскрикнула от неожиданности и боли, меня потащили к повозке. — Нет! — закричала я, пытаясь вырваться. — Что вы делаете?! Мы же договаривались! Но меня уже заталкивали внутрь, в смрадную, непроглядную темень. Я ударилась коленом о порог, и в следующее мгновение дверца с оглушительным лязгом захлопнулась. Тьма поглотила меня, я услышала, как щелкнул замок. Я бросилась к щелям, впиваясь пальцами в шершавое дерево. Глаза привыкли к полумраку, и я увидела их лица, освещенные факелами. Селин больше не была напугана, она стояла, выпрямившись, и смотрела прямо на щель, за которой была я, и на её лице расцветала торжествующая, жестокая улыбка. — Ты думала, у тебя выйдет отправить меня в Морвейн, а самой притвориться мной? — её голос звенел, как сталь. — Дура! Я все слышала! Каждое слово в покоях Ренара! Мой дорогой муж в который раз доказал мне, что ты — жалкая предательница, желающая лучшей жизни, но её не добиться обманом! Она сделала паузу, наслаждаясь моим отчаянием. — Ренар давно предложил мне вывести тебя на чистую воду. Поэтому я и вела себя грубее — чтобы ты, наконец, показала свое истинное лицо, а в тот вечер я заметила, как ты странно себя ведешь, и пришла к Ренару заранее. Спряталась у него, чтобы услышать твою жалкую попытку предать меня, и услышала. Я решила — какая прекрасная сцена будет для напутствия предательнице! Ренар взял её за руку, и его лицо тоже выражало презрительное удовлетворение. — Хорошо, что её истинная суть наконец вскрылась, — сказал он, глядя на Селин. — И ты узнала правду о той, кому так доверяла. Я онемела от ужаса. Ловушка... это была ловушка с самого начала. Они оба знали, они обманули меня. Отчаяние, горькое и всепоглощающее, вырвалось из меня криком. — Нет! Проклятые вы! Проклятые! Я ненавижу вас! Я ненавижу вас обоих! Но они уже отвернулись. Ренар, держа Селин под руку, повел её прочь, назад к освещенному замку. Мои крики остались здесь, в темноте, их уносил ночной ветер. С глухим стуком и скрипом колес повозка тронулась с места. Рывок отбросил меня на жесткие доски пола. Я лежала в полной темноте, слушая, как стучат копыта и скрипят колеса, увозя меня прочь от всего, что я знала. В Морвейн, навстречу ненависти и суду, которых я боялась больше всего на свете.