Момент в глубине апатии

      Чем дольше я думал об этом, тем больше происходящее начинало казаться мне застрявшим на зубах песком. В каком-то смысле даже забавно: как если бы кто-то вдруг предложил мне попробовать свою жизнь на вкус. Противно, сухо, и без воды не избавиться. В общем, еще пару таких «проб», и меня наверняка бы стошнило.       Но это были похороны ее родителей, а я стоял под серым небом среди гостей и невольно вспоминал то, о чем писал русский классик. Как говорил Булгаков, «люди смертны внезапно». Одно утро в ванной с мокрым полом всегда может закончиться недопитым кофе, неотвеченным звонком и остывшим телом на кафельной плитке. А вдруг именно в это утро человеку хотели сказать что-то важное, но не успели, не успели пожить?       И все же жить я умел вряд ли. Передо мной под землю опускали гроб из нержавеющей стали, а я продолжал стоять, от дискомфорта из-за проморзглого ветра спрятав руки в карманы брюк. Я по-прежнему учился жить в обществе, совершал ошибки: выбирал не тех людей, совершал не те действия, испытывал не те эмоции. К тридцати семи годам у меня было высшее образование, несколько опубликованных книг и бесконечное множество научных статей, но иногда я все еще читал сообщения неправильно. Например в то утро, когда Бастилия написала мне «Я буду ждать тебя на похоронах, Мико», а я прочитал это как «Я тебя люблю».       Ее родителей хоронили в день, затопленный унылой серостью. Холодный и влажный воздух заползал в легкие всем присутствующим, хоть их было не так уж и много, а взгляд Бастилии снова не выражал ничего из того, что я мог бы назвать эмоциями. Она больше не глотала соленые слезы и не видела семейных праздников в своих самых страшных кошмарах. Может потому, что и семьи у нее больше не было, у нее больше не было никого.       Стоящий рядом с нами Нэо напоминал сторожевого пса. Со своими слегка намокшими из-за моросящего дождя волосами, колючим взглядом и кривой ухмылкой Слоттер не подпускал к Мур никого из ее дальних родственников. Всех, кто пытался подойти, отпугивало мое с рыжеволосым парнем присутствие, хотя мы теперь едва ли могли назвать себя ее друзьями; нет, скорее повязанными. Но мы оба чувствовали это сырое, не до конца сформировавшееся желание сбежать внутри Бастилии, которое напоминало эмбриона. По-хорошему, в нашей ситуации его стоило бы удалить из Мур хирургически. А брюнетка о нем заботилась.             — Несчастная, несчастная девочка, — шептались вокруг нас люди. — Казалось, у этой семьи было все, но им не повезло остаться из всех домой в ту ночь именно в сломавшемся. Напомни, как это в наши дни называется?             — Не иначе как «судьба».       Услышав это, я с трудом подавил рвущуюся наружу язвительную усмешку. Стоящая рядом со мной «Судьба» вряд ли даже вслушивалась в чужие разговоры, но я-то знал, что в тот день родители Мур оказались в сгоревшем доме не случайно.       И все же мы были на похоронах. Заметая следы, мы по-прежнему стояли у теперь закопанного под землю гроба, пока все остальные уже расходились. Я почти физически чувствовал, как это убийство оставило на каждом из нас отпечаток смерти. И наши глаза были печальны, но мстительные сердца — рады.       Не выдержав дальнейшие размышления об этом, я отвернулся, достав из кармана куртки пачку сигарет и закурив. Почувствовав запах дыма, Бастилия словно ищейка повернулась следом за мной и, едва я успел сделать вторую затяжку, забрала у меня сигарету, делая вдох сама и передавая мою сигарету Нэо.             — «Дающий пусть дает с радостью», — заметив мое очевидное недовольство, протянула британка, цитируя Библию.             — «Воры, как и другие грешники, царства Божьего не наследуют», — парировал ей тем же я.       Теперь, закурив мою сигарету, дымом сквозь усмешку подавился Слоттер — скорее всего, его забавляли убийцы, цитирующие священные писания. И я, к сожалению, был с ним согласен: до Рая нам теперь было чертовски далеко.       Никто из нас не был религиозен. Насколько я знал, та же Бастилия за свою жизнь была в церкви всего три раза. Может быть дело было в родителях, которые никогда ее туда не водили, а может быть в родственниках, которых едва ли смогла бы объединить общая религия. Но сейчас я думал о другом.       Прикусывая свои и без того разодранные губы, Мур нервно отстукивала ногтем о забранную у Нэо сигарету какую-то известную лишь ей одной мелодию. Просто у брюнетки было собственное представление о том, как выглядит Ад: это дом, из которого хочется сбежать, и дьявол, которого нельзя обнаружить при свидетелях.       В очередной раз прерывая поток моих мыслей, развеваемый ветром темно-бордовый, словно кровавого цвета шелковый шарф на тонкой шее Бастилии смотрелся безупречно. Частично перекинутый на спину, он переплетался с ее волосами, и я вдруг поймал себя на том, что даже в такой ситуации не могу отвести от брюнетки взгляд.       Но это было не то время и не то место, а мне стоило бы опомниться. Или позволить задушить себя этим шелковым темно-бордовым шарфом, пахнущим ей.       Сама брюнетка меня даже не замечала. Ее стеклянные глаза, за которыми неотрывно наблюдал я, словно видели много, но ничего к происходящему не чувствовали. Закручивающиеся в небе облака, рождающийся с намерением уничтожать смерч — все это было про Бастилию. Просто потому что британка была такой всегда: она не боялась монстров в темноте, вампиров, оборотней или ходячих мертвецов, потому что знала, что люди страшнее. И что она тоже человек.       Ее родители также были частью общества. Например, про ее отца ходили слухи, что в подростковом возрасте он стал причиной исчезновения своего ровесника. Никто не знал, было ли это правдой, кроме, разве что, его адвокатов; потерпевшие утрату ребенка родители вскоре по неизвестным причинам смирились и забрали заявление, тело и доказывающие вину улики так и не нашли. Дело замяли, и когда отец Бастилии все же добрался до того уровня управления, о котором мечтал, его стали иногда, шутки ради из-за этой истории, называть «Бог, который согрешил».             — Нам пора в поместье, — наконец обратился к единственным оставшимся на улице в лице француза и британки я, пояснив: — Дождь усиливается.       Парень с медного цвета волосами, не произнося ни слова, слегка нахмурился и кивнул, словно подтверждая мои слова. Потом, помотав головой из стороны в сторону совсем как пытающийся избавиться от воды на шерсти пес, забрал у Мур мою отсыревшую под дождем сигарету и бросил короткое:             — Оставь.       А Бастилия послушалась. Позволив мне накинуть на ее плечи свою куртку, брюнетка засунула руки в явно большие ей рукава и, застегнув замок до самой шеи, безэмоционально произнесла:             — Я не хочу идти в это здание, в любое из тех, где были они. Но вы поможете, если сумеете раздобыть где-нибудь черный чай с ложкой сахара — у меня мерзнут руки.       И пока Нэо наверняка видел в этой просьбе вежливый приказ, который нужно было выполнить, я видел в этом почву для размышлений. Хотя бы о том, что у Мур всегда были холодные руки, и поэтому она тянулась к людям с теплым телом, а также грела свои ладони о кружку любимого чая или о горячую воду под краном рано утром.       Но мы, уходя из-под ливня, оставляли под землей ее родителей, а над землей — отсыревшую одну на троих сигарету и ложь. И я был не уверен, что скажу правду, если однажды на суде придется признать, что нам было совестно.       А запасное поместье семьи Мур напоминало выставочный зал. Пока брюнетка, монотонно стуча каблуками, шла по нему со слегка намокшими волосами, чашкой где-то найденного Слоттером чая и высоко поднятой головой, я следовал за ней и, осматриваясь, думал о том, что даже этот (теперь принадлежащий ей) дом напоминал место, в котором родители с порога хвастались своей единственной дочерью. Фотографии раскрытого аттестата после школы (везде, конечно же, максимальный балл), еще несколько кружков, законченных с отличием примерно в то же время, олимпиады, концерты, праздники, выставки, встречи… Где-то же в телефоне Бастилии — я догадывался, — в это время был записан номер психотерапевта, скорой помощи и похоронного бюро.       Рассматривая все эти «картины», словно сегодня меня пригласили не на похороны, а в музей, я думал о том, что эта выставка мне не нравилась. Ведь однажды я был на другой выставке, я был в сгоревшем доме, и там нашел настоящее искусство: в тот день я случайно наткнулся на тайник британки с фотографиями. На одной из них она, еще маленькая, со слезами на глазах держала пойманного пушистого черно-коричневого кота. Его перевязанный дорогим платком хвост говорил сам за себя: случилась небольшая «авария» с ним и велосипедом. Однако «спасительница» на фотографии продолжала плакать, наверняка настаивая на срочной госпитализации жертвы, пока кот всем своим уставшим видом словно кричал «умоляю, нет».       И я не понимал, куда исчезла та Бастилия.       Мур из прошлого и та британка, что была рядом со мной сейчас, казались слишком разными, чтобы быть одним и тем же человеком. Единственным, что у нее осталось от «себя прошлой», была привычка крутить кольца на пальцах и кусать губы, когда нервничает. Только вот теперь она нервничала в разы меньше, потому что ничего не чувствовала, и даже Нэо, с которым я однажды разговаривал на эту тему, нехотя соглашался: от «нашей» Бастилии словно осталась только одна внешняя оболочка. Но мы все равно были рядом с ней.       Собравшимся в доме гостям было на наверняка плевать на эти изменения. Многие из них видели Мур всего раз в жизни, и все прекрасно знали, что пришли сюда не для соболезнований: они пришли получить свою долю с чужого наследства.       Так и не притронувшаяся к теперь остывшему чаю в своих руках брюнетка об этом знала, и поэтому больше не видела смысла скрывать хотя бы некоторые из своих «ошибок». Поэтому, выбрав вместо чая очередную сигарету, Бастилия уже докурила ее, потушила о зажатую в моих руках свою упаковку и этим жестом прожгла в ней небольшую дыру.       Обуглившиеся края зияющей бесконечности теперь смотрели на меня своей внутренней пустотой, пока я представлял, как точно так же появляется дыра от частого в последнее время курения в ее горле.             — Пачка закончилась, — пожав плечами, равнодушно оповестила нас с Нэо Бастилия.             — Тебе стоит найти другой способ побега от реальности, — возвращая девушке ее придерживаемые на время перекура сигареты, спокойно отозвался я.       Однако на окурке по-прежнему был виден след от ее матово-черничной губной помады. И тут я подумал, насколько часто нужно смотреть на чужие губы, чтобы начать угадывать обладательницу сигареты по одной только ее косметике.             — Как тебе твои временные владения, племянница?       Незнакомая женщина вышла из толпы, своим вопросом заставив многих повернуться в ее сторону. Расходясь по разным уголкам зала, гости смотрели в спину высокой темноволосой женщине с короткой стрижкой и перешептывались, наверняка о Бастилии. Сама же британка, несмотря на собранность, выглядела так, словно только что покинула собственные похороны.             — Тетушка, — кивнув женщине в знак приветствия, Мур отошла от нас с Нэо и сделала короткий жест рукой, заставляющий направившегося было за ней Слоттера остановиться. — Жаль, что спустя десять лет мы снова встретились с Вами лишь в день их похорон.             — Мерзавка, — смерив британку ненавидящим взглядом с ног до головы, процедила сквозь зубы женщина. — Тела твоих родителей еще не остыли, а ты уже ведешь себя так, словно знаешь, о чем написано в завещании.             — Мне не хочется с Вами спорить, но Вы ошибаетесь, тетушка, — по-прежнему спокойно произнесла Бастилия и только после намеренно тише добавила: — Тела моих родителей уже достаточно холодные. В конце концов, пожар произошел несколько дней назад.       До этого жужжащее словно осиный улий помещение разрезал острый звук пощечины. Слоттер, оскалившись, бросился в сторону девушки, но Мур снова остановила его жестом. Вместо ответного удара брюнетка подняла на свою родственницу глаза, и в этот раз пустота в них заставила насторожиться даже меня.             — Я прощу Вас, потому что сегодня день их похорон, тетушка, — безразлично произнесла Бастилия. — Но знайте, что я больше не хочу видеть Вас ни в этом доме, ни рядом с собой.             — Мой брат не думал умирать, поэтому составил завещание так, как того на тот момент требовал его бизнес, — продолжала шипеть разгневанная женщина. — Но я докажу, что ты не заслуживаешь ни одного его фунта, дрянь.             — Только не тревожьте в такой день семейного нотариуса, тетушка, — из вежливости ответила Мур. — По законам нашей страны, у него нет полномочий для того, чтобы признать меня недостойной наследницей. Лучше подайте заявление, оспорьте завещание, и тогда мы встретимся с Вами в суде.             — О, обязательно, можешь в этом даже не сомневаться.       Развернувшись на каблуках своих осенних ботинок, женщина натянула еще больше на себя свое пальто и исчезла среди толпы так же внезапно, как и появилась. В напряженной тишине я услышал, как где-то в глубине зала хлопнула, пряча за собой чужой силуэт, дверь, и как со стороны к нам подошли приставленные на эти похороны «на всякий случай» полицейские.             — Мисс Мур, — остановившись рядом, обратились они. — Вы не могли бы ответить на несколько наших вопросов?             — Вы ослепли? Она в трауре, — в очередной раз встрял Нэо.             — Не волнуйтесь, мистер Слоттер, мы знаем, что дело считается несчастным случаем, — отозвался один из полицейских. — Но нашему отделу не хотелось бы дальнейших разборок в суде, поэтому нам важно знать: действительно ли у этой женщины имеются основания считать Вас, мисс Мур, недостойной наследницей?             — Основания, домыслы… — задумчиво произнесла брюнетка, словно действительно размышляла над заданным вопросом. — У моей тетушки есть мотив. Если по каким-то причинам суд решит изменить завещание, сделав единственного наследника недостойным, то его наследство можно будет разделить между другими ближайшими родственниками, я права?       И последние слова были не столько вопросом, сколько утверждением.       Закончив с отличием факультет юриспруденции, Мур защищала себя без особых усилий. Поэтому я стоял рядом и лишь иногда переводил взгляд на напряженного Слоттера. Чтобы заставить его успокоиться, пришлось достать из своей пачки очередную за день сигарету и дать парню с медными волосами закурить.             — Дело в том, мисс Мур… — тем временем продолжил другой полицейский, — …что у нас есть некоторые основания полагать, что причиной смерти Ваших родителей могло быть не короткое замыкание, а поджог. И тогда, если это было умышленно, возникает вопрос: кому выгодно убийство Ваших родителей?             — И если на похоронах появляется женщина, утверждающая, что завещание стоит пересмотреть, то первой под подозрение попадает она и действующая наследница, — легко догадалась Бастилия.       Теперь, вымотанная этим представлением, которое ей приходилось играть перед гостями и полицией, Мур с трудом подавляла эмоции. Зная британку столько лет, я невольно чувствовал, что похороны окончательно сделали ее похожей на ядерный взрыв: что-то, что впервые вышло из-под контроля, уничтожив своей свободой всех, до кого смогло дотянуться.             — Нам жаль, мисс Мур, но мой напарник сказал Вам не всю правду, — продолжал тем временем полицейский. — Если подозрения действительно возникают, то мы обязаны пересмотреть дело более внимательно, с уклоном в сторону обвинения. Это нужно для того, чтобы убедиться, что наше заключение о несчастном случае не является ошибкой.             — Я все понимаю, — равнодушно бросила брюнетка. — И, если вы действительно снова откроете это дело, то я постараюсь помочь следствию всем, чем смогу.       Сжимая сигарету зубами и иногда одалживая ее Слоттеру, я наблюдал за тем, как Мур за считанные секунды превращалась из «несчастной девочки» в сторонницу правосудия.       Сомнений в том, что британка является талантливой актрисой, у меня не было никогда: в конце концов, живя со своей семьей, ей приходилось притворяться ежедневно. Но сейчас я был уверен, что Бастилия может сбрасывать свою личность как надоевшую кожу и принимать любой облик, который необходим для выживания. А я всего лишь надеялся, что когда британке понадобится сбежать снова, то она оставит себя в покое и обратится за помощью ко мне. Однако этого не случалось.       Вечер затягивался. Меня раздражали все присутствующие, за исключением двух человек, не хотелось больше ни лгать, ни говорить правду. Складывалось впечатление, что нашей проклятой троице стоило как раньше сесть в одну из машин Бастилии, включить одну из песен группы Кино и ехать по трассе со скоростью сто тридцать, пока Нэо тихо напевал бы себе под нос что-то на русском с сильным французским акцентом:             — «Раньше в твоих глазах отражались костры, теперь лишь настольная лампа, рассеянный свет. Что-то проходит мимо, тебе становится не по себе. Это был новый день, в нем тебя нет. Раньше в твоих глазах отражалась ночь. Теперь, когда за окнами ночь, твои глаза спят. И вот на рассвете ты не заметил, как начался новый день. Ты до сих пор в старом, там нет никаких преград.»       Но вместо поездки мир продолжал жить, а Бастилия, сверкая своими глазами цвета льда и сахарной пудры, на полной скорости сходила с него как с последнего автобуса, зачем-то остановившегося в местности, ведущей в никуда.             — Что ты сейчас чувствуешь? — тихо спросил я брюнетку, как только ее на время оставила в покое полиция.             — Имеешь в виду чувства внутри меня? Но ты ведь знаешь, что я давно их убила. Убила и выбросила по собственной воле. Так вырезают из тела отработавший свое ненужный орган. Правильно ли я сделала? Кто знает. Но могла ли я поступить иначе? Нет.