Момент в глубине апатии

      В очередной раз поворачивая руль своего автомобиля в сторону, я вспоминал, что ни одно старое воспоминание не могло быть воссоздано до конца. Прошлое могло казаться ярче, грустные моменты могли приобретать значимость, но все это было лишь иллюзией. И я знал это, помнил, понимал, но доказать себе не мог. Потому что в моей памяти тоже было «особенное место»: странное в не менее странном прошлом. Искаженное, нереальное, может и вовсе никогда не существовавшее. Но я возвращался туда всегда.       Это был ее дом.       Вовсе не один из тех домов, в котором родители Бастилии устраивали семейные ужины, нет. То место, которое помнил я, было обычной квартирой, почти студией. И я впервые попал туда, когда одна высокая женщина с темными волосами и удушливо-серым цветом глаз развернула меня прямо перед входом в их семейный особняк.             — Профессор Роузворн? — пройдясь по мне настороженным взглядом, уточнила она. — Чем обязана Вам так рано утром в воскресенье?             — Прошу прощения за беспокойство, миссис Мур, — осторожно выдохнул тогда я, — но мне нужно поговорить с Вашей дочерью. Я бы подождал до понедельника, сами понимаете, но дело срочное.             — Мне жаль, но я ничем не могу Вам помочь, — хмыкнула брюнетка, поглубже закутываясь в свой слишком легкий для осеннего ветра шелковый домашний халат. — Бастилия последние несколько месяцев ночует не дома.             — Но Вы знаете, где я мог бы ее найти? — слегка опешив от такой информации, спросил я.       Смерив меня очередным раздраженным взглядом, словно разговор со мной забирал у нее не минуты, а годы жизни, женщина наконец произнесла:             — Я дам Вам адрес, но больше ничем помочь не смогу. Эту квартиру Бастилия купила сама, в том новом районе с одинаковыми домами, может Вы слышали. Сам черт ногу сломит, пока ее там найдет.       И, как я понял позже, брюнетка не соврала.       Словно издеваясь, район встречал мою машину совершенно одинаковыми домами. Рассматривая их из-за стекла машины, я догадывался, что кем бы ни был архитектор этого безумства, над различием домов он не заморачивался. Каждое из них было бесконечно высоким, словно цепляющимся за облака, отражающимся в лужах и настолько серым, что я почти чувствовал запах пыли. Где-то в стороне грохотало «выныривающее» из асфальта метро, ходили, пряча головы от моросящего дождя люди, а я продолжал выруливать между образовавшимся лабиринтом, пытаясь найти нужный дом.       Наконец удача мне улыбнулась: стоило дождю и ветру усилиться, как вдруг я заметил до этого прикрываемую голыми ветвями дерева табличку с нужным адресом.             — Incroyablement, je n'ai même pas eu à vendre mon âme pour trouver cette maison, — сквозь зубы процедил я, припарковавшись на единственном свободном месте рядом с серебряным астон мартином. Теперь сомнений не оставалось: если здесь была одна из ее машин, значит где-то рядом должна была быть и сама Бастилия.       Поднявшись на нужный этаж и оказавшись на выходящем на улицу балконе-коридоре с огромным количеством квартир, я отыскал нужную и, еще раз сверившись с адресом, нажал на звонок.       Сначала ничего не было слышно. Опасаясь, что звонок сломан, я вынужденно потянулся к нему снова, но внезапно что-то ловко перехватило мое запястье и оттащило вниз. Теперь на пороге за открытой дверью стояла Бастилия.             — Нажмете на звонок еще раз, и попадете в черный список моих соседей. Стены тонкие, поэтому слышен каждый звонок, скрип кровати или стук, — лениво цепляясь одной рукой за косяк двери, все с той же издевательской усмешкой пояснила британка. — Вам ведь не хочется однажды вернуться со встречи и обнаружить свою машину поцарапанной или с проткнутыми колесами?             — Должно быть, меня обманули, когда сказали, что этот район новый, — удивился я.             — Не соврали ни в слове. Район новый, а вот люди… Люди какие были, такие и есть.       Я смотрел на нее и, к своему сожалению, не мог отвести взгляд.       Со слегка расстрепанными и развивающимися на ветру волосами, прикусанной дужкой солнцезащитных очков в зубах, в не по размеру большой куртке (тут меня слегка передернуло: снова чужой) и растянутой тунике с надписью «play with the cat — get scratched», Мур смотрела на меня своими ртутными глазами так, как обычно на своих пациентов смотрят хирурги. И я был намного старше британки, но ее взгляд как будто скрывал то, что Бастилия ни в чем от меня не отставала.       От брюнетки пахло какими-то древесными духами, дождем и остывшим кофе. Прокашлявшись, я наконец смог взять себя в руки:             — Мы могли бы поговорить, мисс Мур? Не на пороге, желательно. Вы упоминали, что Вашим родителям очень важны Ваши успехи, но у администрации университета есть некоторые вопросы к Вашим задолженностям. И я хотел бы задать эти вопросы сначала Вам.             — С чего бы вдруг администрации раньше окончания семестра интересоваться моими задолженностями? — издевательски хмыкнула девушка. — Если дело в деньгах, то этот семестр мы уже оплатили.             — Мисс Мур, — повторил я с нажимом. — Не хочу напрашиваться, но на улице идет дождь, а разговор обещает быть долгим. Мы не могли бы поговорить внутри?       Нахмурившись, британка смотрела на меня еще несколько секунд, а потом достала из кармана чужой куртки упаковку мятных жвачек.             — Будете? — только из вежливости, почти нехотя спросила она меня.             — Не стоит, — с тем же нежеланием отвлекаться от темы, отозвался я, пока брюнетка положила себе одну на язык.       Я знал о слухах, что упаковки жвачек раскиданы у Бастилии по всем курткам. Ими, а также с помощью проветривания помещения и стирки одежды она скрывала от родителей свою привычку курить. Но я не понимал, зачем делать это в «убежище», куда ее родители вряд ли заглядывали, и думать об этом сейчас не хотел.       Чтобы убедиться в своей правоте, я слегка наклонился, заглядывая девушке за спину.       И правда, это была квартира-студия. С деревянным полом, железными балками посреди комнаты и на потолке, стилизованными под старье светильниками и искусственно обшарпанной кирпичной стеной, все помещение, что я видел, больше напоминало убежище писателя-интроверта. Одежда, раскиданная по студии, висела то на железных трубах, которые местами торчали из стены и, изгибаясь, уходили в пол, то на деревянной мебели, а иногда и прямо на сером шерстяном ковре, раскинувшимся словно шкура убитого медведя возле большой двухместной постели. Прямо из коридора был виден рабочий стол возле облепленных железными рамками окон; на нем стояла одинокая кружка чего-то, что мне не удавалось рассмотреть точно так же, как и затянутую графитового цвета тканью кровать, а также вот-вот готовящийся упасть с полукруглого плетеного стула плед, частично закинутый на стол поверх крышки закрытого ноутбука. Но самым удивительным было то, что вниз из «рабочего» кабинета вело ровно три деревянные ступеньки, которые цепляли собой небольшое, но явно не предусмотренное на этапах строительства стеклянное ограждение-стену — именно она, отражаясь мозаикой, закрывала мне вид на только слегка торчащую из-за нее постель.             — Ну? — спустя несколько минут, отпустив косяк и скрестив руки на груди, по-прежнему сонно и слегка недовольно протянула брюнетка. — Насмотрелись или мне еще отойти?             — Очень интересный выбор одежды, — пытаясь сгладить ситуацию, похвалил я. — Та футболка с надписью «я надеваю это, когда что-то замышляю» на железной трубе перед стеклянной стеной тоже Ваша?             — Нет, — сразу же отозвалась Бастилия. — Я украла ее, как и Ваши часы.       И я догадался, что это правда.       Мур, как и ее родители, могли позволить себе купить почти все, что угодно. Но намного больше ей нравились «вещи с историей» — те, которые попадали ей в руки либо добровольно (в качестве подарка), либо принудительно (как, например, мои часы). Бастилия не была клептоманкой, нет. Она просто ненавидела скучать и быть скучной; именно поэтому у нее была коллекция футболок Слоттера с дурацкими принтами и надписями, которые, конечно же, не одобрили бы ее родители.             — Давайте сделаем так, — поняв, что рискую простоять на пороге чужой квартиры пока не закончится дождь, я предложил: — Вы сейчас принесете мне документы, которые указаны в этой записке, и мы разойдемся с миром.             — Звучит как вымогательство, — принимая из моих рук небольшой листок бумаги, отшутилась британка.       Услышав это, я не смог сдержаться от ответной колкости:             — Вы же учитесь на юридическом, мисс Мур. Если считаете происходящее незаконным, то подайте на меня в суд.       Растянув уголки губ в усмешке, брюнетка в последний раз пробежалась взглядом по списку в своих руках и исчезла внутри квартиры. Стараясь отвлечься от идеи и дальше рассматривать чужое жилье, я отвел взгляд в сторону, на промокшие от дождя ограждения на балконе в общем коридоре, и попытался представить, что могло сниться Бастилии перед тем, как я ее разбудил.       Почему-то при мыслях об этом в голову шла только абсолютная глупость. Например, я верил, что в запутанных снах девушки Нэо в костюме Безумного Шляпника наливал ей чай. Я наверняка курил, окутанный клубами дыма, а сама брюнетка улыбалась во все свои тридцать два острых зуба, пока ее родители кричали палачу, указывая на нее, «Голову с плеч!». И только в своих снах и в своей квартире Мур была символом абсурда и непредсказуемости, а значит и свободы.       Внезапно в квартире что-то лязгнуло, и я, вспомнив про недружелюбных соседей, на всякий случай вернул свой взгляд обратно на помещение. Но это была всего лишь Бастилия: вытащив из абсолютно пустого холодильника в углу комнаты бокал мартини, она сделала несколько глотков и, вернув недопитый напиток на место, снова закрыла дверцу.       Внутри дальней комнаты — видимо, услышав шум в коридоре, — впервые послышалось движение, и я вдруг случайно заметил, как на краю чужой помятой кровати теперь лежали иногда носимые брюнеткой для красоты прямоугольные очки с обычным стеклом в тонкой оправе, кружевной бюстгальтер, блеск для губ и какая-то книга.       «Достаточно нестандартный набор того, что можно было бы положить в свою постель», — подумал я, как вдруг на постели мелькнула чья-то чужая темноволосая макушка с короткими волосами, принадлежащая определенно не Нэо.             — Вот правки, которые я, как оказалось, Вам должна, — снова появившись в коридоре и заслонив собой обладателя темных волос, произнесла Бастилия, лениво протягивая мне стопку документов и при этом свободной рукой сонно потирая свои туманно-серого цвета глаза. — Надеюсь, эти несчастные бумажки не были единственной причиной, из-за которой Вы пришли ко мне домой в семь утра?       Но я молчал, не зная, стоит ли упоминать чужого ночного гостя и разбиваться в очередной лекции, содержание которой я ненавидел и сам. Наконец, почти впихнув бумаги мне в руки, девушка внезапно посерьезнела и, видимо заметив мой взгляд, произнесла тихо, почти исповедуясь:             — Иногда мне кажется, что я насквозь прогнила желанием быть нужной. Оно разъедает меня изнутри каждую секунду и не дает мне спать.             — Людям сложно полюбить себя, если их никто не любил и они сами никого не любили. Способность любить нельзя выстроить в изоляции.       Я смотрел в чужие глаза напротив и оправдывал себя тем, что всегда имел склонность жалеть бездомных животных. А Бастилия была как они: диковатая, ничейная и не понимающая, что руку не всегда протягивают только для того, чтобы нацепить поводок.       И, защищаясь, она снова перестала быть серьезной.       В коридоре, проскальзывая возле стен, подальше от балконов туда, где посуше, внезапно появился белый кот. С короткой и удивительно чистой шерстью, он заметил брюнетку и, скользнув по ней своими желтыми глазами, ускорился, слегка приподняв хвост.             — Йогурт! — присев на корточки всего на несколько секунд, только чтобы взять кота на руки, позвала Мур, и уже через мгновение белое создание ютилось у нее на груди под курткой, мурлыча так громко, словно где-то рядом пытались завести мотор.       «Неудивительно, что она кошатница, — наблюдая за развернувшейся передо мной сценой, подумал я. — Кошатница в доме, где ненавидят все, что дышит без пользы. Может поэтому она и живет здесь.»       Таких, какими были этот кот и Бастилия, мало кто любил. Они были проблемными, диковатыми, и ластились к ним тоже только такие же заблудшие люди и животные. Такие, как они, всегда с абсолютной убежденностью верили друг в друга, но редко — в самих себя. И я знал, что характер и судьба этой британки действительно почти кричали о том, чтобы я не вмешивался. Но стоило мне увидеть ее на лекции или в другом конце коридора, как я знал, что мои глаза загорались огнем. А она попадалась мне специально.       От мыслей меня отвлекла мелькнувшая в чужой свободной руке помада, которая выглядела как пуля в пистолете. Бастилия улыбнулась и, подняв одну из рук, нарисовала у меня на лбу тонкий крест цвета своих губ.             — Ба-бах! Теперь Вы убиты, мистер Роузворн.       От этого жеста мне захотелось схватить брюнетку за плечи, и вытряхнуть из нее все: вероятную влюбленность в парня за стеклянной стеной, искусственную клептоманию и импульсивность, чтобы в сознании брюнетки осталось только понимание того, что я буду рядом, даже если она так и не выкинет все это из своей головы.       Но я, сжимая пальцы на документах, заставлял себя не двигаться. А брюнетка вдруг взяла одну из передних лап Йогурта и, помахав мне ей на прощание, протянула издевательское: «Пожелай этому погибшему мистеру не промокнуть под еще вполне себе живым дождем», прежде чем скрыться вместе с котом за дверью и закрыть ее перед самым моим носом.