Репарация

      Священник - неоднозначнная, но важная фигура. Тихий и неподвижный, он становится границей между тем, что уже невозможно не сказать, и тем, что ещё страшно отпустить. Он удерживает чужие слова не как тайну, а как вес, который принимает на себя, чтобы говорящий мог выйти легче, чем вошёл.

       Инструкция по сборке Священника:

Начните с простой вертикали: лист сложен ровно, без украшений, будто форма заранее отказалась от лишнего. Поверхность должна оставаться спокойной, почти пустой, как пространство, в котором можно говорить не оглядываясь.

Добавьте мягкий изгиб головы: небольшой, склонённый вперёд, не как поклон, а как внимание. Пусть лицо остаётся схематичным, без деталей - здесь важно не то, кто слушает, а то, что будет сказано.

Сформируйте руки: два спокойных сгиба, сходящихся ближе к центру. Они не удерживают и не прерывают, лишь создают ощущение замкнутого круга, внутри которого слова могут упасть и остаться.

Почему именно так: бумажный Священник сохраняет тот редкий момент, когда истина произносится шёпотом и не требует ответа, кроме принятия.

                    …В какой-то момент они остановились почти одновременно, будто музыка, которой на самом деле не было, вдруг закончилась. Гермиона не сразу поняла, что именно изменилось. Просто его ладонь - та, живая, теплая и настоящая - перестала двигаться по её спине. Дофин замер. Она подняла взгляд.       Гирлянда отражалась в его протезе мягкими, дрожащими огнями, и от этого металл больше не казался холодным. Наоборот, будто впитывал свет. Лицо Драко было совсем близко. Слишком близко для формальностей или случайности.       Он смотрел на неё долго. Кажется, смотрел и впервые за месяц видел её. У неё замерло сердце. Неужели…       - Гермиона… - выдохнул Дофин почти неслышно. И поцеловал. Очень осторожно, будто проверяя, сможет ли переступить черту и не станет ли это очередной его ошибкой. Его губы коснулись её губ на долю секунды, отстранились и тут же вернулись снова, уже увереннее, потому что в эту секунду не существовало ничего более правильного, чем этот поцелуй. Такой терпкий, как полынь. И такой сладкий, что, кажется, у Драко инсулин подскочил в крови.       Мир вспыхнул так, как зажигались по всему миру рождественские ели - мгновенно и всеми цветами радуги. Появилась вера в чудеса.       По жилам Гермионы словно прошёл разряд. Уже знакомый, но позабытый. Электричество, от которого темнеет в глазах и становится легче дышать. Девушка почувствовала, как краски возвращаются: тепло, звук, глубина. Как будто кто-то включил свет в комнате, где она слишком долго жила в полумраке. Драко целовал её, ну а она… она потянулась к нему сама.       Ответила на поцелуй жадно. Пальцы в его волосах дрогнули, вцепились, будто он мог исчезнуть. Маленькая рысь прижалась ближе, чувствуя его грудь, его дыхание и, главное, биение его сердца. Рваный, дикий ритм.       Драко тихо выдохнул ей в губы. Гирлянда над ними мерцала, сбиваясь с ритма. Свет бегал по его мундиру, по леопардовому принту её платья, смешивая их - золото и тень, хищность и строгость. Смешивая, как художник краски на холсте, чтобы вышел шедевр.       Они целовались так, будто догоняли потерянное время. И оба знали: это прощание. Но сейчас после самого холодного декабря в истории и этого было достаточно. Руки Драко скользнули по её спине уже требовательнее, вспомнив дорогу. Пальцы нащупали застежку платья. Гермиона тут же повернулась к нему спиной и он начал неспешно расстегивать пуговицы одну за другой, целуя её в шею, в линию роста волос, ниже.       Её облепиховый запах, смешиваясь с рождественским ароматом свежей ели, заводил его.       Это было не то, что они позволяли себе весь последний месяц. Драко не задирал ей юбку, не торопился, не брал и не смотрел на часы. Нет же, он раздевал её, а значит… всё должно было быть как раньше. По-настоящему. Как Дофин сам её научил. В этой спальне. В другой жизни. Миллион лет назад, поместившиеся в полтора месяца. Все же, время было очень относительным понятием, как и утверждал Эйнштейн и девушка это почувствовала на своей коже.       Гермиона закрыла глаза. Она растворялась в его дыхании, в теплых касаниях, в этом медленном возвращении к телу. Пальцы на ногах непроизвольно поджались от счастья, в голове слегка закружилось от переполненности. От того, что её снова выбирали. Что пусть на время, но все вернулось на круги своя.       Платье постепенно открывало взгляду Драко её спину со знакомыми до боли татуировкам. Дофин целовал каждую, будто пересчитывал и подтверждал, что они все еще здесь. Он вдруг ясно понял: эта девушка действительно околдовала его. Так хорошо ему не было ни с кем. И - как ни страшно - так плохо тоже.       Гермиона внезапно вздрогнула.       Она отступила на шаг, резко развернулась к нему. В её глазах плескалась почти паника. Одной рукой девушка инстинктивно придерживала платье, будто возвращаясь в реальность.       - Погоди… я же… я же не написала расписку… - сбивчиво прошептала маленькая рысь. - Где… где у тебя ручка? Я …       Драко почувствовал, как сердце дернулось. Так резко, что аж в глазах потемнело. Вот они. Руины. Вот что осталось от их любви. Вот до чего он их довел. Ему же хотелось переложить ответственность за весь их секс на хрупкие плечи двадцатилетней девчонки и последствия были здесь. Рядом. Ведь Гермиона не издевалась. В её голосе не было насмешки или злой блядской иронии. Она действительно испытывала почти панический страх, потому что не дала ему расписку на секс, а значит все могло оборваться, не начавшись.       И это было страшнее любой ссоры.       - Мне не нужна расписка, - сказал он и резко притянул её обратно к себе, будто боялся, что она снова исчезнет уже сейчас. Сглотнул. - Я поступил неправильно.       - Нет, - Гермиона покачала головой. - Это я поступила глупо. С самого начала, - девушка подняла на него взгляд и наконец поняла, что Драко готов хоть немного её послушать. Дождалась. - В этой спальне ты попросил меня о честности. А я тебе её не дала, Драко. Мне жаль. Очень… очень-очень сильно жаль. Очень.       Она встала на цыпочки и под тихий треск камина поцеловала его - сначала в нос, почти по-детски. Потом в скулу. Потом в губы. Не требовательно, а так, будто возвращалась домой. Но её пальцы уже расстегивали на нём строгий мундир. Как бы он ни нравился ей в этой форме, сейчас Гермиона хотела не её. Она хотела тело. Теплое, живое тело, которое отвергало её весь последний месяц.       - Я должна тебе кое-что сказать, - прошептала она, прижимаясь лбом к его лбу. - Это правда был мой первый раз. Здесь. В этой спальне.       - Мы это уже проходили, - холодно заметил Драко.       - Нет, ты не понял, - она покачала головой, и в этом движении не было оправданий. - Да, я была с Гарри. И что? Трахаться с кем-то и заняться любовью - это разница. И именно с тобой я узнала, что значит быть центром внимания в процессе. Когда на тебя смотрят. Когда тебя выбирают. Когда о тебе заботятся.       Она говорила быстро, будто боялась, что он снова закроется.       - Поэтому да, - тише добавила она. - Это был мой первый раз. Когда я была важна. И когда я была нужна. А я так и не сказала тебе спасибо. Отблагодарила ложью.       Пауза.       - И, Драко… я была тебе верна. Не честна - да. Но верна. Я не была с вами одновременно. Я не предавала тебя телом.       Он не хотел этого разговора. Совсем. Но слова все равно находили щели в его броне и входили глубже, чем он был готов позволить. Легче не становилось. Зато немного понятнее. Дофин сделал несколько шагов в сторону кровати под зеленым балдахином.       - Как… - он на секунду запнулся. - Как ты хочешь сегодня?       Гермиона вдруг улыбнулась и он понял, что не видел эту дерзкую улыбку уже так давно.       - Я не хочу быть девочкой, которую учат, - сказала она. - Я хочу показать тебе, чему научилась. Быть на равных. Любовницей.       Драко усмехнулся, наблюдая за тем, как девушка распускает свои волосы. Затем Гермиона неспешно выскользнула из своего хищного платья и легла в постель. Простыни приняли её сразу и она выдохнула. За те несколько ночей в октябре именно это место стало домом. Для её тела уж точно.       Зеленый балдахин гасил свет гирлянд, оставляя его мягким. Она протянула руку и поманила его к себе. Это было приятно - знать, что сейчас Драко отзовётся.       Дофин остановился на мгновение, глядя на неё. Так, словно запоминал. Потом подошел, но не спешил ложиться. Наблюдал и любовался. Любил её, потому хотел. Любил, слышал те слова и злился, что не мог простить все равно. Пока не мог. Никак.       - Сколько у нас времени? - спросила Гермиона, разводя свои острые колени. Что ж, она точно знала куда Драко будет смотреть и её пальцам было что ему показать. Они скользнули вдоль тела и девушка улыбнулась, коснувшись себя. Даже не покраснела от смущения. Хитрая маленькая рысь.        - Сколько захотим.        - А как же гости?        - Еще один вечер с Кайзером я не выдержу. Еще ж Сочельник нужно пережить. Уверен, Скорпион справится с ролью хозяина, - непривычно беззаботно хмыкнул Драко и в следующую секунду присел у края кровати. Подтянул девушку за бедра к себе и в следующую секунду его губы накрыли её клитор.        Гермиона опешила. Потому что сегодня не ожидала этого от него, но тут же довольно засопела и не отказала себе в удовольствии поставить босую ступню на плечо, украшенное золотыми эполетами. Чуть приподнялась, изучая всю картину целиком. Её обнаженное тело, его строгая форма и… это он был у её ног. Или точнее даже между них.       Могла ли она об этом мечтать, когда смотрела на него сегодня? Да. Разве что мечтать ей и оставалось. Кто ж знал, что это станет явью.        - Твоя форма такая… такая… - у неё не было слов описать то, что она ощущала. Разве что Драко когда-то глотал огонь и тот бился у него где-то в зоне аппендицита.        - Я чувствую, какое неизгладимое впечатление она на тебя произвела, - оторвавшись от неё, заявил Дофин и мучительно медленно провел пальцем снизу-вверх. Те сразу увлажнились. Его холодные глаза вспыхнули весельем. - Ты немного переняла мои кинки.        - Но я хочу тебя без формы.        - Постепенно, котенок, все постепенно. Мы же никуда не спешим, правда? Насладимся всеми доступными радостями, что дает мундир и только потом я его сниму.        Его тон был таким хлестким, что у неё все внутри сжалось. Гермиона знала чего он хочет. И знала чего хочет сама, потому поманила его на себя и закрыла глаза, чувствуя грубоватые ласки пальцами не там, где касались губы. Конечно, черный мундир Кадр Нуар был создал для анального секса, никак не для винильного и девушка перевернулась на бок. Она хотела не только ощущать, но и видеть. А еще - касаться лопатками ткани и ощущать, как золотые пуговицы впиваются в кожу.        - Ох… - выдохнула Гермиона. С каждый разом, по правде, это все доставляло ей удовольствие все быстрее. Но она все еще считала, что это очень быстыже. Особенно, когда мужчина был в мундире и потому все ощущалось куда острее.        Его металлическая рука осторожно стискивала грудь, теплые же пальцы опустились ниже. Все вместе это давало фантастические эффект.        - И почему у тебя нет зеркала на потолке.        - Потому что это вульгарно.        - Зато то, что мы делаем отнюдь не вульгарно, - рассмеялась Гермиона, чувствуя каждое его движение внутри себя. Каждое. Ей смеяться хотелось от того, что они, наконец, по настоящему вместе. Даже эти шуточки… они указывали на легкость.        И девушка отдалась этому всему целиком. Она не помнила, как они сменили позу и в какой момент строгий мундир оказался на полу - звук был, движение было, но память об этом растворилась, как ненужная деталь. Остались только они. Тело к телу. А еще - тепло. Такое долгожданное и нужное. Они согревались друг о друга - не торопясь и не пытаясь взять больше, чем им давали. Гермиона ловила его взгляд и удерживала, Драко не пытался закрыть глаза. Их дыхание то сбивалось, то выравнивалось. То царила тишина, то стоны удовольствия. Если в мундире Драко брал её по-звериному жадно и грубо, те теперь они делили. Внимание, тепло, присутствие.        И им было потрясающе хорошо. Просто потрясающе. После они долго не шевелились. Знали, что продолжат. Обязательно продолжать, но пока… пока просто лежали. Комната дышала тишиной: камин потрескивал, гирлянда мерцала где-то на краю зрения, а они лежали рядом, уткнувшись в это редкое спокойствие, которое наступает не после страсти, а после доверия. Пусть даже временного. Гермиона первой нарушила молчание, не открывая глаз:        - Как думаешь, можно попросить кого-нибудь принести сюда еду?       - О да, - рассмеялся Драко тихо. - Я тоже голоден.       Он наблюдал, как она нехотя поднимается, будто расстается с теплом постели с настоящим усилием. Как кутается в покрывало, подбирая его на плечах, словно это часть её самой. Как идет к звоночку, чуть неловко, босиком по холодному полу, дергает шнур и просит собрать «что-нибудь со стола» - так просто, без уточнений, по-домашнему. Он смотрел и думал, как же жаль её терять. Глухо, по-настоящему. Как жаль отпускать то, что так легко могло бы остаться. Но Гермиона сделала свой выбор. Он сам её к нему подтолкнул, потому все что у них осталось - украсть эти пару часов до рассвета, провести Сочельник, а после у каждого будет свой путь.       Минут через десять они сидели у камина, все так же кутаясь в простыни, будто не хотели выпускать из рук ни тепло, ни друг друга. Огонь отражался в бокалах, гирлянды продолжали рисовать на стенах и их телах живые, теплые узоры. Гермиона держала в руках сэндвич с копченым лососем на черном хлебе, откусывала маленькими кусочками, а Драко, смеясь, перехватывал её запястье, чтобы поцеловать пальцы. Рядом на тарелке лежали брускетты с песто и вялеными томатами, посыпанные хрустящим миндалём. Игристое тихо шипело в бокалах, холодное и легкое, и они пили его между поцелуями, ленивыми, теплыми, чуть солеными от вкуса еды и близости.       Гирлянды подсвечивали их искренность. Гермиона все время смотрела на них, как зачарованная.       - Ты, похоже, очень любишь Рождество, - заметил Драко рассеянно. Рядом с огнем и Гермионой ему было очень уютно. Он снова растянулся во весь рост и лениво наблюдал за девушкой на фоне ели.       - Я еще не знаю, - неожиданно сказала Гермиона и подняла на Дофина свои темные, красивые глаза. Провела ладонью по плечу, покрытому татуировками: - Я никогда его не праздновала. Осейджи его не признают. Единственные ёлки, которые были у меня с детства, - те, что стояли в казино. Огромные, искусственные, с идеальным светом и с пластмассовыми игрушками, чтобы не бились пьяными гостями.. И я… я очень полюбила их сияние.       Он повернулся к ней медленно.       - Ты никогда не наряжала ёлку?       - И не ела индейку в этот день, - подтвердила она спокойно. Без грусти или пафоса. Как человек, который действительно чего-то не знал и был чист перед неизвестным. - Поэтому мне так дорого твоё приглашение в шато, Драко. Я увижу настоящее Рождество. Иногда я сама себе в это не верю. Здесь все другое. Елки - живые, а игрушки… игрушки вообще зачаровывают. У каждой наверное своя история, да?       Она смущенно рассмеялась. И сразу заметила, как его обычно сдержанное, почти непроницаемое лицо выражает неподдельное удивление.       - У тебя будет лучшее Рождество в жизни. Обещаю.       - Оно уже лучшее. - Девушка улыбнулась. Погладила Драко по щеке. Поцеловала. Это было такое счастье - иметь эту возможность. - Хотя еще и не Рождество. Ведь ты снова смотришь на меня.       И только теперь Драко впервые подумал - а может она и правда его любит. Но он не хотел верить ей, поскольку уже дорого заплатил. А все же подпускал к себе так близко, что душа маленькой рыси ластилась о него.        - Я так не хочу засыпать… потому что завтра всё снова вернется на круги своя, - пробормотала девушка. Драко провел ладонью по её волосам. Видел, как у неё слипались глаза. Она была разнежена сексом, теплом, едой и шампанским.        - Завтра всё будет в порядке. Я простил тебя, Гермиона. Простил. Засыпай. Так Рождество придет быстрее, - Драко говорил с ней, как с маленькой девочкой, ждущей чудес, не понимая, что для неё, действительно, магия праздника уже сработала. Не в подарках в чулке над камином, совсем нет.       Снова поцеловав Дофина, Гермиона свернулась в клубок и уснула, пока огонь и гирлянды еще держали для них этот вечер. Драко же не спешил присоединиться к ней в царстве Морфея. Лежал и гладил маленькую рысь по плечу, как котенка, а потом осторожно поднялся, стараясь не разбудить её, снял протез и поставил его на зарядку. Вдруг сообразил, что этот ритуал на самом деле уже такой же привычкой, как чистка зубов. На мгновение он задержался, глядя, как индикатор загорается ровным светом и подумал, что нет, так и не смирился с потерей руки. Привык. Воспринимал протез рефлекторно, но не смирился. А та, словно обижаясь за это, часто мстила ему фантомной болью по утрам.       Мужчина вернулся к камину, забрался под одеяло и притянул к себе тепло спины Гермионы.       Он знал, что солгал. Не простил. Не смог. Не сегодня и, возможно, не так скоро, как пообещал. Прощение не поддавалось приказу, даже если очень хотелось его отдать. Но Дофин подарил ей эту ложь, в которой она могла спокойно уснуть, не боясь завтрашнего дня. И именно поэтому ему не было стыдно.       ***       24 декабря       День накануне Сочельника прошел волшебно - именно так, как Драко и обещал. За стенами шато был прекрасным, морозный и солнечный день - тот самый, когда небо радовало голубизной, но одеваться стоило потеплее и при этом не забыть еще и солнцезащитные очки, ведь все вокруг просто слепило. С самого утра Дофин и его гости были на улице: катались на лошадях, гуляли по ярмарке в ближайшей деревне, задерживаясь у лавок с пряностями и теплым вином, смеялись, зябко пряча руки в перчатках. К обеду прислуга накрыла столы глубже в заснеженный лес, где уже стояли уличные обогреватели с живым огнем внутри и чугунная жаровня, над которой поднимался теплый дым.       Пикник оказался неожиданно уютным. На столах стояли корзины с сэндвичами - с ростбифом, сыром и горчицей, с копчёным лососем, свежими овощами и хрустящим хлебом. Все, конечно, на винтажной посуде с родовыми гербами или на антикварном серебре, отражающим солнце. Горячий шоколад разливали из больших термосов, и из каждой кружки торчали полосатые candy cane, медленно таявшие от тепла. Были орехи, яблоки, мандарины, еще теплые булочки и маленькие пироги, от которых пахло корицей и тестом. Гости жались ближе к огню, переговаривались, смеялись, и снег вокруг казался не холодным, а праздничным.       Над чугунной жаровней можно было делать сморы - маршмэллоу подрумянивались на длинных шпажках, потом их клали между кусочками шоколада и печенья. Гермиона ловко крутила шпажку над огнем, смеясь, когда маршмэллоу вдруг вспыхивал слишком быстро, и в этот момент ей неожиданно вспомнился другой пикник - осенний, в резервации. Холодная трава, теплый воздух, простая еда, пицца с томатами, море золотистых, хрустящих листьев под босыми ногами Драко и ощущение, что мир на несколько часов остановился. Тогда она тоже смеялась. И сейчас это чувство вернулось - не точь-в-точь, но достаточно близко, чтобы сердце дрогнуло. Впервые за месяц воспоминании об их с Драко прошлом не причинило ей боли.       Гермиона смеялась громче всех. Даже веселее четырёхлетней Анаис - дочери Кайзера и его невероятно молодой жены. И каждый раз, когда Драко видел, как суровый мужчина с руками, покрытыми татуировками в виде терновника, подхватывает на руки крошечное существо, во много раз меньше его самого, внутри поднималась странная, бессильная злость. Почему у Кайзера - такого же закрытого, тяжелого человека, как он сам - всё сложилось с девушкой значительно моложе? А ему досталась эта красивая лгунья.       Ведь это тоже могли быть они.       Через пару лет. С разницей в возрасте. С девочкой на руках. Но нет. И дело было не только в Гермионе. Теперь Драко это понимал.       Когда время чуть перевалило за обед, все гости постепенно разошлись по своим спальням. Эльза уснула, не успев толком покинуть гостиную, а Скорпион и Пчелка шептались, вспоминая все прожитые вместе дни Рождества, и женщина тихо напевала «Щедрик», словно музыка могла удержать мгновения счастья. Кайзер укладывал Анаис, пока его жена принимала ванну, а иезуит, как всегда, молился в маленькой часовне. Дух праздника его не пронял и он ощущал себя Скруджем.       И Драко с Гермионой, к собственному удивлению, тоже заснули. Полдня, проведенного на свежем воздухе, оказалось достаточно, чтобы усталость внезапно захлестнула их обоих. Редко кто мог позволить себе в прекрасный солнечный день просто лечь и спать, и все же они делали это. Лежали, обнявшись, ощущая тепло друг друга, которое больше не требовало слов. Драко аккуратно дал руке отдых от протеза. Сны накрыли их мягким покоем, и мир вокруг перестал существовать хотя бы на этот короткий, сладкий момент.       Когда Гермиона проснулась, к её удивлению, Драко рядом не было. На прикроватном столике лежала записка - «Спускайся без меня». Наверное, у Дофина возникли какие-то срочные адвокатские дела, не иначе. Но в любом случае, вряд ли Малфой пропустит Сочельник. Она кивнула самой себе и посмотрела на часы. До ужина оставалось еще два часа, то есть у неё в запасе было полно времени. За окном уже начинали сгущаться сумерки. Гермиона первым делом включила ёлку, наклонилась и на секунду уткнулась лицом в ветки, позволив себе вдохнуть терпкий запах хвои. Коснулась пары игрушек, в которых мелькнуло её отражение. В эту секунду она, и правда, напоминала любопытного котенка.       О Рождестве она уже составила одно, вполне определенное мнение: это очень красиво.       Гермиона оставила дверь спальни приоткрытой, так чтобы из ванной все еще было видно ёлку, и долго лежала в теплой воде, слушая, как дом живет своей тихой вечерней жизнью. После - неспешно расчесывала длинные волосы, давая им высохнуть. Платье она надела последним.       Тёмно-бордовое, глубокого винного оттенка, словно впитавшего в себя свет камина. Бархатное, оно мягко скользнуло по телу, подчеркивая фигуру. Верх платья был скроен так, будто ткань обнимала плечи в сложной, асимметричной драпировке, создавая ощущение движения даже в покое. Длинные рукава добавляли строгости, а приталенный силуэт и широкая юбка, доходящая почти до щиколоток, - торжественности и элегантности. Наряд очень подходящий празднику и месту. Возможно, чуть более серьезный, чем нужно для юной девушки, но Гермионе нравилось соответствовать замку.       Спускаясь, она была уверена, что Эльза будет не так сдержанна и не ошиблась, столкнувшись с ней у двери в столовую. Лучшая подруга Драко выбрала для ужина корсет, расшитый, наверное, миллиардом розовых камней и воздушную, многослойную пудровую юбку со шлейфом. Выглядела она феей из детских сказок. Что ж, в замке должны были быть добрые волшебницы.       Вместе они вошли в гостинную, где уже сидела Пчелка в изумрудном кимоно и Рей в голубом платье. Даже малютка Анаис была наряжена, как кукла. Скьяп хмыкнула:        - Интересно, в этом шато в курсе, что у нас, американцев, принято Сочельник встречать в пижамах?       - Не говори об этом Драко, милая, - мягко хмыкнула её мать.        - А где кстати сам Дофин? - Удивилась Эльза, взяв бокал с игристым.       - Видимо там же, где и все мужчины, - вздохнула Рей, поправляя бант в волосах дочери. Её платье было на пару оттенков темнее, чем у мамы, но семейный образ просматривался. Скьяп подумала, наденет ли Кайзер тоже синее или останется верным только черному.       Гермиона же с нескрываемым восторгом осматривала столовую - ту самую, в которой они еще ни разу не собирались за эту поездку. С осени она переменилась. Исчезли высокие вазы с осенними композициями. Сейчас пространство оказалось неожиданно теплым для зала с такими высокими потолками.       У дальней стены возвышалась высокая ель, почти касающаяся потолка. Она была украшена антикварными игрушками - стеклянными птицами с тонкими хвостами, матовыми шарами с едва заметной ручной росписью, фигурками ангелов и крошечными домиками. Никакого мишурного блеска - только возраст, история и теплый, глубокий свет гирлянд, будто ёлка помнила не одно Рождество и бережно хранила их все. Под ней стояли аккуратно завернутые подарки, перевязанные тканевыми лентами.       Сам стол был накрыт без показной роскоши, а с уже привычным безупречным вкусом. Белоснежный фарфор с тонкой золотой каймой, хрустальные бокалы, тяжелые серебряные приборы. Между ними - низкие композиции из хвои, свечей и гранатов. На блюдах уже ждали французские рождественские закуски: тарелки с устрицами на колотом льду, ломтики фуа-гра с инжирным конфитюром, паштеты, сыры, виноград, хрустящие багеты, тонко нарезанный лосось, маленькие тарталетки и еще теплые бриоши. Девушка ощутила, что голодна.       Гермиона медленно прошлась взглядом по залу и вдруг ясно почувствовала - она не просто гостья. Она допущена. В это пространство, в этот вечер, в эту историю. И замок, строгий и величественный днем, сейчас будто склонялся к ним, становясь живым, теплым, почти семейным. Странно, но здесь девочка из прерии снова и снова ощущала себя дома.       Появился иезуит и своим присутствием резко контрастировал с теплой, почти сказочной атмосферой столовой. Мрачное лицо, пасторская рубашка, темный пиджак - он выглядел так, словно ошибся дверью и попал не на рождественский ужин, а на поминальную службу. Никто из присутствующих не знал, что на самом деле ему просто было не по себе. И никто уж точно не догадывался, что он болен раком, и что сразу после праздников его ждёт первая химиотерапия, а в эти дни он позволил себе редкую, почти дерзкую роскошь - окунуться в жизнь, не думая о диагнозе.       После молитвы его стошнило в старинную фарфоровую раковину. Теперь же он стоял у камина, слегка сгорбившись, протянув к огню руки, согревая замерзшие пальцы. Он был еще совсем молод, по правде слишком молод для такой усталости. По правде говоря, инквизитор не знал, как себя вести: не знал, куда смотреть, что говорить, как вписаться в эту странную компанию. Он почти физически ощущал, что ему здесь не рады. Но ему было все равно. Это все же было лучше, чем Ватикан.       Даже его изощренный, тренированный ум не мог понять, зачем Дофин вообще позвал его сюда. Они так ни разу и не поговорили о делах. Ни о трастах, ни о судах, ни о договорах - ни о чем, что имело бы практический смысл. И все же он был здесь. Стоял у камина, впитывая тепло, словно пытаясь запомнить его телом на потом. Думал, что забавная у них компания. У каждого была своя тайна.       «Произойдет ли убийство?» - мрачно подумалось ему. Сцена складывалась слишком уж идеально, как иллюстрация к роману в духе Агаты Кристи: Рождество, замок, незнакомцы под одной крышей и у каждого имелся секрет.       Та слишком яркая девушка отчего-то бежала - он чувствовал это кожей, хотя не знал причин. Её отец тяготился тем, что в этот вечер с ними не было второй дочери, и нес это чувство вины молча, как крест. Девушка с татуировками рыси была слишком влюблена в хозяина замка, не замечая, что тот уже наполовину не принадлежал этому миру. Мрачный Кайзер сомневался, хороший ли он отец, а женщина в кимоно жила в постоянной тревоге за мужа, скрывая её за безупречными манерами. Казалось, невинен был только четырехлетний ребенок - да и то инквизитор видел, как та тайком крала конфеты с елки, озираясь по сторонам с видом заговорщика.       Да, они все были грешниками. И тем забавнее становился этот вечер.       Неожиданно сдержанную, праздничную тишину прервал звон колокольчиков. Разговоры оборвались не сразу, но один за другим головы начали поворачиваться, взгляды метаться, пытаясь понять, откуда звук. Затем колокольчики зазвенели снова, уже настойчивее, и кто-то нервно усмехнулся.       А потом раздалось громкое:       - Хо-хо-хо!       Все разом посмотрели в окно.       Во дворе, в свете фонарей и падающего снега, стоял олень. Или, если быть честными, конь, очень старательно и не слишком убедительно изображавший оленя - с рогами, привязанными кожаными ремнями, и колокольчиками на сбруе. Он фыркал и переступал с ноги на ногу, явно не разделяя восторга момента. С его спины ловко спрыгнул человек в красном - в плаще Père Noël, с белой бородой и мешком за плечом.       Разумеется, все сразу поняли, кто это. Все - кроме Анаис.       Рей автоматически повернулась, а потом замолчала и рассмеялась, прикрыв рот ладонью.       Кайзер, её Кайзер всегда собранный, сдержанный, почти всегда пугающе идеальный лез в окно столовой, путаясь в полах красного плаща, задевая раму сапогом и безнадежно запутавшись в фальшивой бороде. Это было так не в его стиле, что Рей не смогла сдержать улыбки. Каждый год он превращался в волшебника ради дочери. Но она и представить не могла, что в чужом шато, при посторонних людях, он решится повторить этот спектакль. И от этого улыбалась еще сильнее.       - Père Noël! - завизжала Анаис.       Она сорвалась с места и, не глядя по сторонам, бросилась к нему, прямо в объятия, обхватив его за шею маленькими руками. Мешок едва не упал, борода съехала набок, но Кайзер удержал равновесие и подхватил её, прижав к себе, смеясь уже по-настоящему.       - Ho-ho-ho, ma petite étoile, - прогудел он нарочито низким голосом.       Анаис смеялась, уткнувшись ему в плечо.       - Надеюсь, он согласовал с Драко то, что лазит через окна. Наш маркиз ревниво относится к замку, - фыркнула Скьяп Гермионе почти на ухо.       Гермиона тихо рассмеялась, и в который раз поймала себя на мысли, что не понимает одного: а где, собственно, Драко?       Ответ пришел сам.       Двери столовой распахнулись и на пороге появился …ещё один Père Noël.       Он был облачен не в привычный красный костюм, а в старинную, тяжелую алую мантию, почти кардинальскую по оттенку. Наверное, такому цвету и иезуит бы позавидовал. Бархат глубокого цвета темного вина впитывал свет свечей, отбрасывая густые, теплые тени. Широкие рукава были подбиты мехом, вышивка по краю - тонкая, почти незаметная, но безупречно дорогая. Мантия сидела на плечах так, как могут сидеть только вещи с историей.       Конечно, это был Драко. И его видение Père Noël.       Гермиона расхохоталась уже громче. Этот вечер начал потихоньку выходить из-под контроля, и это было прекрасно.       Анаис, все еще сидевшая на руках у Кайзера, ошарашенно перевела взгляд с одного волшебника на другого. Её брови сошлись домиком, и после короткой, мучительной паузы она неуверенно спросила:       - Père Noël?..       Кайзер метнул на Дофина досадливый взгляд. Тот самый, которым смотрят на человека, нарушившего идеально выстроенный план. Драко же на секунду растерялся: он явно не ожидал от Кайзера такого представления. Их импровизации столкнулись, как две параллельные реальности.       Он сам переоделся по двум причинам. Совсем не ради Анаис. По правде и позабыл о ребенке.       Первая была простой и почти наивной: Гермиона никогда не праздновала Рождество. По-настоящему. И ему хотелось помочь ей догнать упущенное.       А вторая…       Вторая была глубже.       Так всегда делал отец. Каждый год. Люциус Малфой надевал эту мантию, становился Père Noël и приносил подарки маленькому Драко. А когда тот подрос - слугам. Это была его мантия. Его жест. Его способ быть мягче, чем позволял статус.       И Драко не мог этой традиции не последовать.       Надевая одежду отца, он вдруг понял, как сильно ему его не хватало. Его присутствия. Как руки на плече. Как тихого «ты справишься».       Рей, мгновенно уловив паузу и спасая момент, улыбнулась и легко сказала:       - Видимо, ты была ну очень послушной в этом году, да, Анаис?       Анаис снова посмотрела на двух Père Noël - большого и еще большего - и рассмеялась. Однако они не успели толком сориентироваться, как из другой двери появился… третий Père Noël.       Самый экзотичный из всех.       Алое кимоно с широкими рукавами было подпоясано золотым поясом. На голове красовалась шапка Санты, съехавшая набок, под ней - знакомая ухмылка. Белая борода держалась откровенно условно и не скрывала ни выражения лица, ни характера.       Пчелка закатила глаза.       Вот от кого, от кого, а от собственного мужа она этого точно не ожидала. Их дети так давно выросли.       - Merry Christmas! - бодро, по-американски воскликнул Скорпион, входя… и тут же осёкся.       Перед ним уже стояли два Père Noël. Какого дьявола?       Он замер, переводя взгляд с одного на другого, и в его глазах мелькнуло искреннее возмущение. В это же мгновение Дофин отвернулся и начал кашлять в кулак, безуспешно скрывая смех. То ли от нелепости происходящего, то ли от того, насколько комично выглядел Скорпион в своём кимоно. Становилось неудивительно, что Скьяп выросла такой странной, если её Санта был… вот таким.       - Оу… - протянул Скорпион, наконец заметив Анаис, все еще пребывающую в полном шоке. - Американский филиал.       Рей, не теряя самообладания, наклонилась к девочке и начала мягко, с той самой интонацией, которой объясняют устройство мира:       - Понимаешь, милая, Père Noël у каждой страны свой. Ведь один бы просто не успевал всё оббежать.       При этом она грозила кулаком Дофину, который уже откровенно смеялся.       Анаис нахмурилась, переваривая информацию, потом задала вопрос, от которого все взрослые внутренне вздрогнули, ведь надеялись, что она не спросит.       - А тогда почему они все трое здесь?       - Хороший вопрос, - тихо оценила Гермиона. - Главное, логичный, а.       Она взяла со стола тост с паштетом и апельсиновым конфитюром, откусила, наблюдая за этим безумием с каким-то почти философским спокойствием. Похоже, в этом замке в Сочельник действительно собрались все возможные версии чуда.       Сначала они играли все втроём. Три Père Noël склонились к Анаис, будто действительно сошлись по тайному рождественскому договору. Кайзер гремел колокольчиком и изображал важного северного волшебника, Скорпион устраивал фокусы с конфетами, доставая их будто из ниоткуда, а Драко слушал её детские стишки, отчего Анаис смотрела на него с особым вниманием, словно именно он был главным.       Она смеялась, хлопала в ладоши, бегала от одного к другому, путаясь в подоле платья, пока взрослые смотрели на это с тем редким выражением лиц, когда прошлое и настоящее вдруг совпадают. Наверное, каждый вспоминал свое детство и свою веру в чудеса.       А потом магия постепенно рассеялась. Père Noël начали «уставать», расходиться, стягивать перчатки, искать бокалы. Кто-то потянулся к игристому, кто-то - виски. Драко взял бокал с черным Негрони, сделал глоток. И в этот момент Гермиона, незаметно для остальных, поднялась на носки и быстро, почти украдкой, чмокнула его в щёку.       - Я знаю, что это подарок мне - шепнула она. - Спасибо.       Он ничего не ответил. Только уголок рта дрогнул.       Тем временем Эльза подошла к отцу. Остановилась совсем близко, заглянула ему в глаза - туда, где она давно уже читала все без слов.       - Папочка. Спасибо.       И Скорпион понял, что она поняла.       Впервые с того момента, как дочь перестала верить в Санту, он надел костюм. Не ради Анаис, а ради Драко. Ради традиции Малфоев, о которой Гермиона рассказывала почти случайно и с такой тихой грустью. О том, что в этом году Père Noël не придет, а Дофину, кажется, как никогда нужно чудо. Скорпион, как всегда, не сказал ни слова. Он просто сделал то, что умел лучше всего.       Помог.       Он все-таки был лучшим человеком в мире. Самым лучшим.       - А теперь, Анаис, - строго произнес иезуит, окинув всех тяжелым, почти инквизиторским взглядом, - я расскажу тебе, что на самом деле подарки приносит святой Николай. А то, кажется, эти взрослые совсем ничего не понимают.       Он подошел к девочке, присел рядом и начал тихо рассказывать историю, в которую верил сам.       Вера была единственным, что у него действительно было.       Мальчик, который никогда не был любим, никогда не имел семью, никогда не знал, что значит ждать чьих-то шагов в коридоре, вырос с тяжестью власти и одиночества, перепутав их с призванием. Он смотрел на трёх мужчин в красном и видел не чудо, а нарушение порядка. Кощунство. Святотатство. Смешение священного и земного, потому они были для него еретиками.       Он был слишком умён, но не мог уловить их мотивов, потому что одновременно был и слишком пуст, чтобы понять, что перед ним не вера, а любовь. У каждого своя. Неуместная, нелепая, взрослая. Та, ради которой надевают чужие мантии, лезут в окна, смешат детей и притворяются волшебниками, зная, что магии не существует.       Инквизитор не смог разгадать эту тайну.       Самую простую и самую недоступную для него.       Три мужчины переглянулись. Не дать, не взять три волхва.       - Пожалуй, можно переодеться. Мне жарко, - пробормотал Кайзер.       - И есть охота, - кивнул Драко, уже расстегивая мантию.- Но мне нужно поздравить слуг.       И в этом, пожалуй, тоже была своя магия.       Они решили делать это вместе, словно сговорившись без слов.       Трое Père Noël разошлись по замку, стучали в двери, появлялись в коридорах, на кухне, в прачечной, у черного хода, где всегда пахло холодом и яблоками. Прислуга смеялась и принимала подарки, теплые слова, объятия, шутки. Кайзер раздавал свертки с деловой точностью… Скорпион импровизировал, подмигивал, пел фальшивые рождественские куплеты. Драко держался чуть строже, но именно он смотрел каждому в глаза и говорил то, что слышать было нужнее всего.       И на секунду они поверили, что это правда. Что они волшебники. Что достаточно надеть мантию, захотеть добра и оно случается. Особенно, в Рождество.       Смех разносился по лестницам, по галереям, под сводами, где обычно звучали только шаги. Замок дышал. Жил. Оттаивал.       А потом пришло время переодеваться к ужину.       Кайзер первым исчез. Скорпион же задержался. Сел на ступени лестницы, постучал ладонью по камню рядом с собой.       - Драко, присядь на минуту, пожалуйста.       Дофин насторожился, потому что слишком много сегодня было жестов без предупреждения. Но всё же сел.       К его удивлению, Скорпион не заговорил с ним, например, о делах. Он молча достал из кармана кимоно маленькую, потертую книгу. Обложка была мягкой, углы закругленными от времени.       «Письма Рождественского Деда».       Он открыл её где-то ближе к середине и начал читать вслух:        - Рождество 1925 года. Мои дорогие мальчики, в этом году я ужасно занят - от этого у меня трясется рука сильнее, чем когда-либо, и я не очень богат. На самом деле, происходят ужасные вещи: некоторые подарки испортились, и у меня нет Северного Белого Медведя, чтобы помогать мне. Мне пришлось переехать прямо перед Рождеством, так что вы можете представить, в каком всё беспорядке, и почему у меня новый адрес, и почему я могу написать только одно письмо между вами обоими…       Драко сначала опешил, а потом заслушался, как Скорпион читал ему письмо Толкина. Ему так давно никто не читал вслух. С тех пор, как он вырос. До этого так делал только… Люциус. И вдруг он ощутил, как в нём просыпается ребенок, давно забытый, который жадно впитывает каждое слово.       Скорпион читал, и голос его был мягким и спокойным. Драко молчал, слушая, как оживает Северный полюс, Белый Медведь падает через крышу, снег тает и затопляет подвалы и все это было одновременно смешно и трогательно.       Когда Скорпион закончил письмо, он посмотрел на Драко и сказал тихо: - Я так делал, когда Эльза и Лидия были маленькими. Каждый вечер декабря мы читали по одному письму. Иногда приезжал еще мой племянник. Драко… магия никуда не уходит с возрастом. В неё нужно только поверить, да?       Дофин молчал. Душа его дрожала от того, что невозможно было выразить словами. Он не знал, как поблагодарить. Скорпион не ждал слов. Он обнял Драко на мгновение и ушел переодеваться, оставив за собой тихое эхо магии, которое еще долго будет жить в сердце Драко.       В столовой уже зажглись свечи, и мягкий свет танцевал по стенам, отражаясь в бокалах и старинных подсвечниках. Прислуга приносила блюда, запахи смешивались и наполняли воздух уютом. Замок будто сам согрелся от смеха и разговоров.       Драко сидела рядом с Гермионой и наблюдал за праздником. Скорпион рассказывал шутки, из которых кто-то всхлипывал от смеха, кто-то едва сдерживал смех.       Каждый кусок и каждый теплый глоток вина или яблочного сока казался больше, чем просто едой. Здесь были смех, свет, запахи, тепло и ощущение дома. Независимо от того, кто был рядом по крови, а кто по духу, все чувствовали, что этот вечер - маленькое чудо, и что здесь можно быть собой, не скрываясь. Замок жил, дышал, и в его глубине распускалась тихая магия Рождества.       Потом двери снова распахнулись, и на мгновение столовая затаила дыхание. Но это был не четвертый Père Noël. Это были люди. Много людей. Яркое, шумное, живое шествие ворвалось внутрь - в вышиванках, пёстрых кожухах, с лентами, бисером и колокольцами. Ряженые, смеющиеся, настоящие. Впереди несли большую звезду - расписанную вручную, с золотыми лучами и алыми, синими, изумрудными узорами; она ловила свет и разбрасывала его по стенам, словно осколки солнца. Вокруг них звучал смех и звенели колокольчики. Костюмы искрились: пастушки с посохами и торбами, ангелы с бумажными крыльями и венцами, мавка с лентами в волосах, чёрт - с хвостом и лукавой ухмылкой. Между ними плясала “коза” с разукрашенной мордой, хлопая челюстями и звеня бубенцами - такая дерзкая и смешная. Колокольники встряхивали связки меди, и звон рассыпался по воздуху, будто смех. Это был вертеп. Настоящий - шумный, разношерстный, дерзко-красивый и до нельзя украинский.       Они шагнули внутрь, и пространство сразу изменилось: каменный пол отозвался мягким, ритмичным топотом сапог, воздух наполнился голосами - чистыми, сильными, многоголосыми. Песня поднялась сразу, без вступления, как волна:        - Щедрик, Щедрик, Щедрівочка прилетіла ластівочка…        Это был удивительный флешбек в историю. Много лет назад Украинская республиканская капелла под управлением Олександра Кошиця покоряла Европу этим самым «Щедриком». Он звучал и во Франции. И сейчас… времена были другими и теми же самыми. И он тоже не изменился. За сотню лет не утратил ни красоты, ни силы звучания. Не потускнела ни одна нота.       Пчелка и Скорпион замерли. Мелодия. Их Мелодия. Их Щедрик. Мужчина кивнул Драко и тот только пожал плечами.        - Посмотри на них, Гермиона, - сказал Дофин, который сам и пригласил колядников в свое шато еще несколько дней назад. Ведь знал, как важен Щедрик для некоторых его гостей, - их выгнала из их домов война, а они несут свои традиции и дальше. Это так сильно.        - Никто не должен быть таким сильным, - грустно сказала Гермиона и мелодия ей показалась сразу очень грустной. Драко же просто потер свою гравировку. Огонь запеклих не пече. Он точно знал о чем они пели.        Внезапно он поймал взгляд Скьяп и в её фиалковых глазах стояли слезы благодарности. И вдруг Гермиона поняла, что магия Рождества - отнюдь не в магии, нет. И не в подарках под елкой. А в поступках, которые эти собравшиеся тут люди делали друг для друга.       ***       26 декабря        Утро после Рождества выдалось ослепительным. Снег искрился так, что если подолгу на него смотреть - начинали слезиться глаза. Воздух был прозрачный, звенящий и морозный - тот самый, от которого краснеют носы и чуть щиплет в груди, но дышится легче, чем обычно.       Скьяп поцеловала Драко в щеку, крепко обняла и тут же надела розовые солнцезащитные очки, пряча свои фиалковые, слишком чувствительные глаза от света.       - До встречи в Нью-Йорке через неделю, милый, - пропела она и вдруг визгнула: - Ой-ой-ой, осторожнее!       Лучший друг, стоящий в теплой куртке и пижамных штанах, обнял её крепче, обычного:       - Прощай, Эльза. Люблю тебя.       - И я тебя. Всегда, - хмыкнула она привычно беззаботно и юркнула на заднее сидение машины. Дверца захлопнулась. Скьяп и Гермиона должны были доехать до аэропорта вместе и девушка давала им время попрощаться.       Остальные гости уже разъехались. Кайзер с семьёй уехал еще вчера, её родители - сегодня утром. Священник был где-то в глубине замка. Волшебство, которое так бережно поддерживали последние дни, наконец отпустило. После Рождества всегда наступает реальность.       Дофин повернулся к Гермионе и улыбнулся, глядя на неё так, будто хотел запомнить каждую черту.       - Удачи тебе в Монако, котенок.       Она кивнула, потом замялась. Щёки её порозовели и совсем не от мороза:       - Драко… - она глубоко вдохнула. - Драко, я хотела спросить. Раз ты меня простил… может мы бы могли… могли быть вместе?       В её голосе было всё: надежда, наивность, отчаянная храбрость. Та самая вера в чудеса, которая не умирает сразу, а цепляется за последние искры. Дофин, по правде, ожидал этого. Гермиона была слишком юной, чтобы не попытаться. К тому же они действительно провели сказочные дни. Например, вчера полдня лежали в ванной, в тишине, глядя на заснеженный лес, словно мир больше не требовал от них никаких решений.       Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он смотрел на неё и знал: ничто из этого не может длиться вечно. Ни снег, ни праздники, ни сладкие обещания, произнесенные в теплой воде под серым зимним небом. Но говорить вслух не хотелось. Как и дарить надежду, впрочем. Драко протянул руку и бережно погладил Гермиону по щеке. Теплая. Живая. Пахнущая облепихой и мечтами, которые еще не знают своей цены. Милая девочка, которая и себя-то толком не знала, и потому верила, что счастье можно удержать, если просто попросить.       Он посмотрел на неё так, будто хотел запомнить это ощущение - сейчас, в снегу, в свете зимнего утра.       - Я думаю, нам правда нужно время. Ты приняла верное решение поехать в Монако. Это важно. Для тебя.       Она нахмурилась, не сдаваясь:       - Но… может, позже?       Мужчина не отвел взгляда. Не стал обещать и не стал отнимать у неё тепло.       - Может, - кивнул Драко. - Просто не сегодня. И не так, как ты сейчас представляешь.       Он сказал это так, словно речь шла не о расставании, а о паузе, в которой нельзя загадывать. Ни «да», ни «нет». Только шаг в сторону. И в этом не было отказа. Но и надежды - тоже.       - Я поняла. Я дам тебе время, а потом мы еще обязательно встретимся.       Она поцеловала его в губы. Не стала говорить о любви: знала, что сейчас это было бы лишним, почти неуместным. Просто помахала рукой и села в машину. Драко стоял, сложив руки в карманы пижамных штанов, и смотрел ей вслед. С улыбкой. Машина тронулась, колёса мягко зашуршали по снегу, и замок снова стал слишком большим и слишком тихим.       Он вздохнул и пошел по расчищенной дорожке в сторону семейной часовни. Не пряча глаза от яркого зимнего солнца и не надевая шапку, будто холод больше не имел значения.       Часовня была маленькой и каменной. Дверь подалась с тихим скрипом. Внутри пахло холодным камнем, воском и старым деревом. Драко прошел вперед, ступая медленно, и остановился у алтаря. Свет, пробивавшийся сквозь витражи, дробился на полу и стенах и переливался не хуже гирлянд в замке. Он словно согревал холодный воздух.       Дофин пришел не молиться. Что-то всегда противилось в нём вере в Бога - возможно, та самая, которую он отрицал. Кровь осейджей порой была сильнее правил.       - Я знал, что найду тебя здесь, - сказал Драко, не оборачиваясь.       Иезуит сидел на скамье сбоку от алтаря. Он перебирал зеленые четки. Услышав голос, он криво, как-то зло ухмыльнулся.       - Да уж, - отозвался он сухо. - Сложно было догадаться.       Драко развернулся и посмотрел ему в глаза. Уставшие. Потускневшие, как стекло, припавшее пылью времени. Он сел рядом и какое-то время молчал. Не из вежливости. Просто молчал, радуясь, что больше не нужно было притворяться.       - Раз уж мы тут играем в интуицию, - наконец сказал иезуит, не глядя на него. Он смотрел на свои слишком худые и длинные ноги в зеленых баскетбольных кроссовках. Не обувь для священника и уж точно не для шато в снегу, но ему нравилось. Хоть снег и забивался в них, отчего у инквизитора промерзали ноги. Но менять любимые кроссовки или хотя бы одевать носки у него и мысли не было. В нем жил какой-то бунтарский протест, даже пусть мальчишка и знал, что ему стоило заботиться о своем здоровье. - то и я знаю, зачем ты пришел. - Он усмехнулся краем рта - Мой ответ - нет.       - Что? - искренне удивился Дофин.       - Ты пришел за прощением. - Иезуит наконец повернулся. - Но как ты можешь просить его у Господа, если сам не простил? Ту девушку. Уверен, её грех не так страшен как тот, что задумал ты.       Он видел всё. Понимал всё. Замечал то, что другие предпочитали не замечать за улыбками. И да, в этом доме действительно будет убийство. Просто не на Рождество. Маркиз был благородный и сначала всех свидетелей отправил по домам, оставив лишь слугу Господа. В надежде на прощение, которое иезуит на планировал никому давать. Его братья и так скомпрометировали себя, раздавая то налево и направо.       - Мои отношения с Гермионой - не юрисдикция Бога, - спокойно ответил Драко. - И его прощение мне не нужно для того, что я собираюсь сделать. Я сделаю то, что считаю нужным.       - Это грех.       - А ты никогда не грешил? - Дофин зло ухмыльнулся. Он знал репутацию этого человека слишком хорошо.       Иезуит дернул плечами :       - Какой же ты дурак. - Его слова прозвучали неожиданно зло. - Ты не знаешь цены жизни.       И вот оно, наконец, было произнесено вслух - то, что висело в воздухе с первого дня. С того момента, как маркиз собрал всех, кого любил, под одной крышей. Притворялся живым, уже не будучи с ними. Это было так очевидно. Так банально.       И за это инквизитор ненавидел его.       Ненавидел за слабость. За роскошь усталости. Он сам был болен раком. Он выгрызал каждую минуты жизни зубами у боли, у тошноты, у страха. А этот здоровый, красивый, избалованный жизнью маркиз просто драматично решил, что ему хватит.       Долбаные аристократы. Выродившаяся слабая порода, не более.       Он не понимал, что счастлив, ведь у него было здоровье и семья. То, что ему, иезуиту, было недоступно, потому тот и испепелял Драко презрением. Дофин же медленно выдохнул, словно с него только что сняли последнюю обязанность притворяться.       - Я пришел с тобой поговорить о делах, - сказал он ровно, не давая волю гневу. - Ты должен взять все в свои руки и довести дело до конца.       Иезуит даже не удивился. Лишь покачал головой.       - Нет. Ты и сам знаешь, что я доведу дело до конца с твоим казино.- Он чуть наклонился вперед. - А ты пришел исповедаться. И я не могу тебе в этом отказать, хоть и не поддерживаю тебя. - Он сложил чётки в ладонь. - Потому, сын мой, начинай.       Драко усмехнулся. Сел ровнее, сцепил пальцы, посмотрел куда-то сквозь витраж, где красный свет резал камень, как кровь.       - Я не верю в Бога, - сказал он первым делом. - Никогда не верил. Даже когда был ребенком и меня учили складывать руки правильно. Я всегда думал, что если Он существует, то у Него просто нет до нас дела. Но был достаточно умен, чтобы притворяться. Ведь этого от меня ждали. А я всегда… да, Эльза была права. Я всегда старался оправдать чужие ожидания.       Он помолчал.       - Я прожил хорошую жизнь. По-настоящему хорошую. Богатую, интересную, полную людей, которых я любил. И которых потерял. В основном по собственной вине.       Пауза. Чётки тихо щелкнули.       - Я устал, - продолжил Драко, уже тише. И как-то менее…уверенно. - Не так, как устают от работы или боли. А так, как устают от повторения. От того, что каждый следующий день не новый, а просто еще один. Кажется, я начинаю понимать маму. А еще я соскучился по ней.       Он повернул голову и посмотрел прямо на иезуита. В лицо того промелькнуло что-то человечное. У него ведь тоже была мать, наверное. Откуда брались такие монстры?       - Я любил одну женщину и не смог простить. Не потому что не хотел, а потому что не умею. Я сделал больно людям, которые этого не заслуживали. Я был холодным, когда нужно было быть живым. И слишком живым, когда нужно было уйти.       Маркиз сделал паузу, будто проверяя, дышит ли еще.       - Я не боюсь смерти. - Честно. - Я боюсь продолжать жить таким, каким стал. Я так долго играл свою роль, что не заметил, как сломался. Если твой Бог существует, пусть знает: я не прошу у Него прощения. Я прошу только, чтобы те, кого я люблю, не расплачивались за мой выбор. Особенно она.       Он замолчал. И это молчание было его последним признанием.        - И еще. Присмотри за Эльзой. Позаботься о ней. У неё есть отец, но без меня ей будет одиноко.       Иезуит долго молчал. Потом он все-таки поднялся, встал перед Драко, как человек, которому выпало быть последним свидетелем. Осенил того крестным знамением:       - Я отпускаю тебе всё. Гордость. Холод. Жестокость. Страх близости. Даже неверие. - Он сделал паузу и посмотрел прямо в глаза. - Кроме одного. Желания покончить с собой. Это - не во власти человека. И не во власти прощения.       Драко кивнул.       - Этого достаточно, - ответил он спокойно. Затем встал, поправил куртку и пошел к двери. Не обернулся. Деревянная створка тихо закрылась за ним, оставив часовню с её камнем, Богом и четками позади.       Снаружи было все так же светло, наверное, слишком для смерти. Снег слепил, воздух был прозрачным и холодным, и Драко вдруг ощутил невероятную легкость - ту самую, что приходит, когда увольняешься с ненавистной работы и больше никому ничего не должен. Ни объяснений. Ни стараний. Ни будущего.       А самое главное, никаких ролей и обязательств.       Он шёл к озеру уверенно, без колебаний. Снял куртку на ходу. Потом остановился у кромки воды и отстегнул, на самом деле такой ненавистный, протез. Никто так и не понял, что он не любил эту неживую часть себя. Металл тяжело лег на снег. Рука ощутила холод воздуха, и в этом было странное, острое освобождение.       Он глубоко вдохнул.       Первые шаги в воду были ледяными, обжигающими, но он не остановился. Вода поднималась выше колен, выше бёдер, сжимала грудь, выбивала дыхание и именно тогда, на грани, он услышал голос.       - Драко.       Такой тихий и родной.       Голос Цисси.       И закрыв глаза, он нырнул, зная, что без второй руки не вынырнет. Холодные воды сомкнулись над его головой.        *** Пупупу Ну мы знали, давайте откровенно, мы точно знали, что так и будет. Увы. Что ж поделать. Посмотрим, как он из этого выкрутится. Но глава сама была весьма веселая, я хотела дать ей вайбы Инсайта. Из важного. Активность в прошлой главе была плохая, но я понимаю, что она совпала по датам не удачно (спасибо всем кто пришел ❤️❤️❤️). Однако в этой давайте уже оставлять отзывы и быть активнее (в том числе и со «жду проду»), потому что если будет так же, как под прошлой главой, то продажи будет через две недели:( Всем цем