Учитель Лань

Цзян Чэн ко многому был готов. Он знал безразличие отца, резкость матери, бесцеремонность Вэй Ина, хитрожопость Хуайсана и даже надменность Лань Ванцзи. Но к внезапному дружелюбию Лань Сичэня он оказался не готов. Не готов к Лань Сичэню в принципе. Первый Нефрит в его представлении должен быть идеальным, и он и был! Но при этом он ничуть не походил ни на статую, ни на уменьшенную копию вечно недовольного Лань Цижэня. Он был теплым, легким, искренним и открытым. Словно и не рос в Облачных глубинах, скованных тремя тысячами правил. Два дня понадобилось Цзян Чэну, чтобы понять: Лань Сичэнь не так прост. Нет, все черты, что ему были присущи, были его истинными, но это еще не было Лань Сичэнем. Что-то еще было в его глазах цвета старого золота. Что-то тяжелое, темное и жаркое иногда всполохом озаряло взгляд, чтобы тут же исчезнуть. Вынужденный превратиться в его тень фактически с первого же дня, Цзян Чэн поневоле наблюдал за ним; за тем, как ловко и тонко обходит границы правил Первый Нефрит, как пользуется, не стесняясь, собственной улыбкой и невероятной внешностью, отлично осознавая их силу. Как мягко давит, пытаясь добиться своего, и как вынуждает слушаться себя без единого крика. Цзян Чэн был очарован. Не видевший перед глазами иных примеров, кроме как собственных родителей, он даже не предполагал, что можно… так. Что одной изменившейся интонацией голоса можно призвать к порядку. Что якобы вскользь брошенной похвалой или ласковым словом можно привязать к себе крепче якорной цепи. Цзян Чэн знал только строгость и равнодушие, которое так хотелось сломать, и иные способы… его почти шокировали. А как только Цзян Чэн немного освоился с изменившимся положением, Лань Сичэнь взялся за него. Осторожно, почти нежно, вопросом то тут, то там, он раскрывал всю сущность Ваньиня, ну а потом… - … это не так, Ваньинь. — Цзян Чэн и не понял, как они перешли на такое общение, но когда осознал, менять что-либо было поздно. — Ты ничуть не глупее Вэй Ина. Скорость восприятия информации у всех разная, и у Вэй Ина она высока, но это не значит, что ты глупее его. Просто ты слишком сильно напрягаешься. Слишком много думаешь о том, чтобы быть не хуже, и это мешает тебе. Расслабься. Позволь знаниям самим улечься в твоей голове. Если что-то не получается сейчас — не пытайся насиловать свой мозг. Оставь и вернись позже, ты удивишься, как быстро ты решишь то, что казалось тебе невозможным, или вспомнишь то, что запомнить никак не мог… - … немало. Важнее знать свои сильные и слабые стороны, и уметь ими пользоваться. Вэй Ин хороший лучник, отличный мечник, но это значит лишь то, что ему повезло сразу найти свой путь воина. Но ты будущий Глава, твоя работа будет заключаться не в том, чтобы стрелять лучше кого-то, а правильно распорядиться умением того, кто хорошо стреляет. Я понимаю, что ты еще так юн, и соревнование у тебя в крови, но подумай о том, что все меняется, и однажды ты станешь Главой Ордена. И задачи у тебя будут уже совсем другие. — … Все, что тебе нужно — научиться правильно расставлять приоритеты, и действовать в соответствии с ними. Ты будущий Глава и тебе придется принимать решения, которые тебе не нравятся. Ты должен научиться говорить «нет», особенно таким людям, как твой названый брат. Он хороший манипулятор и отлично знает тебя, но почему бы тебе не научиться действовать так же? Манипуляции Вэй Ина прямолинейны и грубы, но я уверен, что ты сможешь действовать гораздо тоньше… Стоило признать: учитель из Лань Сичэня был великолепный. Лань Цижэнь был совсем другим, и поневоле задавался вопрос, не врожденное ли это умение. Привыкший к другому, ибо и матушка не отличалась особым терпением и тактом, Цзян Чэн такие уроки принимал с удовольствием, и ждал их с нетерпением. Любые уроки. И, как оказалось, он и на самом деле не так плох, как он о себе думал. Это было удивительно. — Это идеально! Цзян Чэн, я далек от шуток или лести, но даже Лань Чжань не так хорош в каллиграфии, как ты. Кто учил тебя? И Цзян Чэн, смущенный внезапно горячей похвалой, пролепетал что-то про то, как давно начал заниматься каллиграфией и что это помогает сосредоточиться и успокоить взбудораженные нервы и кипящий мозг. На это Сичэнь только кивнул, и на следующий день вместо свитка подсунул холст. Так Цзян Чэн узнал, что неплох в рисовании пером и кистью. Он не очень хорош в работе с красками, но Лань Сичэнь не скрывал своего восторга от его первой, выполненной обычной тушью картины. Но даже удивление Цзян Чэна он сумел превратить в урок. — Это пример того, что иногда прямой путь далеко не самый лучший, и как важно помнить о том, что есть множество дорог. Ваши учителя пытались научить тебя тому, что знали сами, пойдя по простому пути, но были ленивы для того, чтобы предложить тебе иной, когда он тебе не подошел. А ведь стоило лишь шагнуть в сторону от проторенного пути. Мы еще позанимаемся с тобой, я хочу знать, до каких ты вершин можешь дойти, если тебе не мешать… Цзян Чэн краснел, смущался, но уже не боялся того, что у него может что-то не получиться. Возможно, просто это не его, или выбранный способ просто не подходит лично ему.

*

…Погрузившись в свою новую жизнь, в свои уроки, в Лань Сичэня, Цзян Чэн потерял счет времени. На четвертый день его «заточения» Лань Сичэнь принес ему записку от Вэй Ина. На удивленно вскинутую бровь тот только рассмеялся, что записки нельзя расценивать как встречу, а потому он вполне может позволить обменяться сообщениями таким вот образом. В конце концов, у него тоже есть брат, и он знает, что это такое. Вэй Ин написал длинный, беспорядочный, как и он сам, текст. Извинения за наказание шли вперемешку с новостями и нытьем о холодности Лань Чжаня и вынужденной трезвости и «вообще, без тебя слишком скучно!» В конце, почти нормальным почерком и выверенными предложениями Вэй Ин сообщал, что даже надумал вернуться домой, ибо без Цзян Чэна он готов лезть на Стену послушания, но не сочтет ли сам Цзян Чэн это бегством и предательством. Пофырчав немного, Цзян Чэн задумался о том, что еще две недели назад пыхтел бы, как сердитый ежик, от одной только мысли остаться здесь одному, но сейчас он мог посмотреть на это и с другой стороны. Вэй Ина отправили сюда только потому что тот сам напросился в компанию к Цзян Чэну. И к занятиям относился в лучшем случае никак. Ему не нравились правила, строгость, пресная еда, и все, что держало его здесь — это Цзян Чэн и попытки вывести из себя Лань Ванцзи. Но если он вернется в Юньмэн, то в Облачных Глубинах снова будет спокойно. Никто не будет бегать, громко смеяться, нарушать правила и заставлять Цзян Чэна краснеть. Тем более что, несмотря на то, что запрет на общение должен истечь через два дня, все остальное никто не отменял. Вся разница будет лишь в том, что в перерыве между тренировками и присутствием на уроке вместе с Лань Сичэнем Цзян Чэн может встречаться с Вэй Ином. На несколько минут. И, может, вечером, перед отбоем. Вечером, который у Цзян Чэна был обычно занят Лань Сичэнем и их беседами. Прикинув про себя все варианты, Цзян Чэн со вздохом принялся писать ответ, и через два дня Вэй Ин покинул Облачные Глубины, к облегчению всех в резиденции живущих. Сичэнь на это только улыбнулся, и их общение пошло на новый виток. … — стиль боя Юньмэн Цзян очень интересен, но ваш Орден, как и другие, впрочем, редко дает себе труд изучить остальные. Да, с нечистью и тварями может справиться любой, но все же, иногда я жалею, что мы так ограничены. А ведь даже самый сильный воин, встретившись с незнакомыми для себя уловками, может растеряться и потратить такую важную для него секунду. Да, как мы всего час назад. И пусть мы наглотались пыли, мне наш бой понравился. Не согласишься ли провести со мной бой и завтра? - …Твоя внимательность в обычной жизни — твоя сильная сторона, Цзян Чэн. Мне жаль, что никто никогда не говорил тебе этого, но я в восторге от твоей способности замечать буквально все, даже если ты в безопасности и за барьером. Уверен, что ты всегда был тем, кто первым находил вещи, которые терял твой брат. Цзян Чэну нравилось, видят боги и небожители, он был в восторге от того, как Лань Сичэнь разговаривал с ним, как вел себя. Да и дураком он не был: понимал, что именно и зачем тот это делает и что только вот так можно от него, Цзян Чэна, чего-то добиться, не затронув его гордость. И радостно шел навстречу, позволяя ему все. Так, кроме страха что-то не сделать или сделать не так, он распрощался с мнением о том, что виноват в отцовском равнодушии. Эта мысль появилась в голове сначала как далекое эхо, но чем дальше, тем громче она звучала, пока не оглушила своей простотой. Со времени отбытия Вэй Ина прошло два месяца, а отец написал ему всего одно, достаточно сухое письмо, тогда как матушка успела написать пять. Привычное разочарование наполнило сердце, но и тут помог Лань Сичэнь, посоветовавший посмотреть наконец на все это со стороны. Что ж, Цзян Чэн совету последовал, хоть и не сразу. Понимание того, что отец переносит на него собственную нелюбовь к жене, стоило ему тихого плача и похорон надежды однажды заслужить его одобрение и любовь. Это было тяжело, но и одновременно стало легче. Он вдруг понял матушку и на порыве эмоций написал ей письмо в несвойственном ему стиле и характере. Он пронизал его благодарностью за уроки, за то, как она пыталась вытребовать от отца для него ту каплю любви и интереса, которую Цзян Чэн так ждал и жаждал. Он даже попросил ее больше не беспокоиться по этому поводу, ведь он сам отпустил отца и его равнодушие. Он знал, что это не его вина и что это не изменить, и внезапно этого стало достаточно. Результатом стал личный визит Госпожи Юй в Облачные Глубины, которая решила, что с ее сыном что-то случилось, ибо написанное им письмо совсем не походило на его обычные. Они разговаривали долго, очень долго, как взрослые люди. Матушка впервые на памяти Цзян Чэна плакала и даже обняла его, шепча о том, как сильно он повзрослел и что теперь не боится за него. Она даже рассказала, как изменился вернувшийся Вэй Ин, чем немало удивила Цзян Чэна: судя по письмам, брат оставался все таким же раздолбаем, но матушка говорила, что теперь он почти не пропускает тренировки и даже сам вызвался помочь с младшими. После ее отъезда Цзян Чэн еще долго не мог прийти в себя, но Лань Сичэнь, решив, что лучший способ разгрузить мозг — это загрузить его работой, завалил его этой самой работой. Не то чтобы Цзян Чэн не был ему благодарен. А потом случилось это… — Мы так быстро прошли эту тему, ты такой молодец, Цзян Чэн. И все потому, что смог расслабиться. Но это не предел. Я заметил, что иногда ты едва заметно морщишься, словно у тебя болит голова. Это так? Никогда особо не замечавший за собой подобного, но свято веривший Лань Сичэню Цзян Чэн невольно прислушался к себе, касаясь лба. По правде говоря, голова ныла. Монотонно, на самой грани восприятия. Не настолько, чтобы всерьез беспокоить, но все же это была боль. — Я так и думал, — без труда расшифровав его выражение лица, Лань Сичэнь вдруг оказался за его спиной. И хорошо, что они вернулись в дом после обеденной трапезы, когда даже в Облачных Глубинах дозволялось иметь свободное время. Изначально они собирались заняться медитацией, по способу, который Цзян Чэн начал практиковать всего три дня назад, но Лань Сичэнь внезапно завел разговор о прошедших утренних занятиях. — Позволь мне помочь. — Помочь? — к такому близкому присутствию Лань Сичэня Цзян Чэн уже привык, но все же поежился: тот встал слишком близко. — Да. Думаю, все дело в твоем пучке. Он слишком тугой, к тому же ты собираешь все волосы, а это вызывает головную боль и отвлекает. Я распущу его. -Что? Нет! — Цзян Чэн вскинулся, но было поздно. Шпилька и лента уже были в руках Лань Сичэня, а на спину и плечи с тихим шорохом рассыпались волосы. — О… — в воцарившейся тишине выдох Лань Сичэня показался громким и… восхищенным? — Что? — Цзян Чэн мгновенно обернулся, сам себе напоминая разозленного ежика. Но Лань Сичэнь на это только вздохнул и улыбнулся. Медленно, словно взаимодействуя с диким животным, поднял руку и погрузил пальцы в пряди. — Они прекрасны, Цзян Чэн. И такие длинные. Неудивительно, что у тебя голова болит, когда ты собираешь это в один пучок. Но это преступление — прятать такую красоту. Смущенный Цзян Чэн невнятно передернул плечами. Но возмущение таяло под нежными и сильными пальцами, равно как и головная боль. Мелькнула мысль о том, что происходящее как-то неправильно, и пропала. Это же Лань Сичэнь, он не может сделать что-то не то… — Кажется, я понял, — Лань Сичэнь отвел в сторону его волосы, открывая плечо, наклонился к нему, и Цзян Чэн замер, словно парализованный горячим выдохом, коснувшимся шеи, — ты просто не хочешь обижать всех тех молодых господ в списке, что составляют глупые люди? Ведь появись ты без своего пучка, и занял бы в нем первое место. — Сичэнь! — Цзян Чэн шарахнулся в сторону, вскочил, развернулся так резко, что тяжелая прядь захлестнула лицо. — О, так ты еще красивее, — Лань Сичэнь окинул его откровенным и горячим взглядом. — Да что ты делаешь?! — растерянный, возмущенный и испуганный Цзян Чэн не знал, как на это реагировать. Рядом с Вэй Ином, а потом и с первым в том самом списке — Лань Сичэнем — он никогда не думал о собственной внешности, и если и смотрел на свое отражение, то только для того, чтобы убедиться, что все в порядке. Слова Лань Сичэня застали его врасплох. Он не знал, как принимать подобное, что вообще делать, когда кто-то называет тебя красивым. Тем более, мужчина. Тем более — Лань Сичэнь. — О, но я всего лишь говорю правду, — Лань Сичэнь ласково улыбнулся. — И, кажется, я нашел еще одну тему, которую нам надо обсудить. Ты совершенно не умеешь принимать комплименты, так не годится. В бытность Главой тебе не раз придется слышать нечто подобное в свой адрес. Ты должен уметь отличать искренность от лести, и принимать сказанное достойно взрослого человека. Цзян Чэн вспыхнул. Он ненавидел свои слабости, но Лань Сичэнь был прав. И каким-то образом он снова перевел тему так, что теперь Цзян Чэну и сказать-то нечего. Вместо ответа он резким движением сгреб волосы, и Лань Сичэнь тут же оказался рядом. Сжал пальцы, заставил опустить руки. — Нет-нет-нет… Никаких больше пучков. От них у тебя болит голова, и ты становишься рассеянным и раздражительным. Цзян Чэн наградил его недовольным и беззащитным взглядом. Но не признать правоту не мог. Даже сейчас, несмотря на ситуацию, он почувствовал облегчение, когда боль ушла. По крайней мере, злиться не хотелось, да и раздражение было каким-то вялым. — Я не буду носить волосы распущенными, — единственное, на что его хватило. — Полностью согласен, — разве что не мурлыкнул Лань Сичэнь и повел его за собой. Усадил у столика с зеркалом, встал сзади, снова запуская руки в его волосы. Полный удовольствия стон Цзян Чэн удержать не смог и поймал в отражении тот самый тяжелый и темный взгляд, от которого самому вдруг стало жарко. — Я ращу свою собственную погибель. Свою и всей Поднебесной… — еле слышно вздохнул Лань Сичэнь и потянулся к гребню, а Цзян Чэн нахмурился. — Что? — О, не обращай внимания, — Лань Сичэнь тронул его морщинку меж бровей в попытке ее разгладить. — Просто мысли вслух. Но что же нам сделать с твоим волосами? Может, высокий хвост, как у Вэй Ина и Цзинь Цзысюаня? Тебе пойдет, но волосы все равно придется стягивать, а мы не хотим, чтобы твоя боль к тебе вернулась. Может, тогда так? Он отложил гребень и аккуратно подхватил боковые пряди. Цзян Чэн хотел попросить его заплести косички, как у отца, но остановил себя. Он больше не хотел «как у отца». Он хотел, чтобы как у «Цзян Чэна». — Я могу собирать пучок не таким тугим. — Чем тебя так пугают распущенные волосы, А-Чэн? Цзян Чэн отвел смущенный взгляд. — Так я не очень похож… на заклинателя. — Лгать запрещено, — мягко упрекнул Лань Сичэнь, без труда понявший его заминку. — Запомни и прими это как факт: ты очень красив. С распущенными волосами или без. Но ты прав: распущенные волосы придают тебе мягкости и нежности. Будь моя воля, я запретил бы тебе ходить здесь, в доме, никак иначе, равно как и выходить за порог не прибранным. Но если мы соберем лишь часть твоих волос, лицо будет открыто и та нежность твоих черт, что ты так стесняешься, уйдет. — Прекрати говорить такие вещи! Я с ними похож на девушку! — О нет, это часть урока, — Лань Сичэнь тут же добавил строгости с голос. Вот только выражение его лица от строгости было далеко. — Ты учишься принимать похвалу и комплименты. Цзян Чэн сузил глаза. Это очень смущало, но если он чему и научился у Лань Сичэня, так это тому, что в любую игру можно играть вдвоем. — Но моя красота не идет ни в какое сравнение с твоей. Лань Сичэнь поймал его взгляд, вскинул бровь, улыбаясь с откровенным удовольствием. Ему нравилось, когда Цзян Чэн показывал только начавшие отрастать клычки, о чем он говорил сам и не раз. — Ты считаешь меня красивым? — Ты буквально первый среди молодых господ. — Сейчас меня интересует только твое мнение. Которое ты так и не озвучил. Так что я спрошу тебя еще раз: ты считаешь меня красивым, Цзян Чэн? — закончив с его новой прической, Лань Сичэнь склонился к нему, ловя в отражении его взгляд. — Да, — выдохнул правду припертый к стенке прямым вопросом Цзян Чэн. — Спасибо, — ответная улыбка Лань Сичэня ослепила. — Мне приятно. Он выпрямился, но так и остался стоять за его спиной, рассеянно играя с кончиками ленты. — Теперь ты. Тебе очень идет эта прическа. И я хотел бы подарить тебе подарок: заколку, которая оттеняла бы твою невероятную, необычную красоту. Под цвет глаз. Ты знаешь, что под определенным углом они становятся прозрачными? Похожими на драгоценный аметист. Цзян Чэн зажмурился, чувствуя, как краска заливает не только щеки, но и ползет на шею. Но часть плывущего от этих слов сознания, к его радости, осталась невосприимчива и помнила, что это всего лишь еще один урок. — Благодарю, — собравшись с силами, чинно и очень вежливо ответил Цзян Чэн и даже выдавил из себя вежливую улыбку. — О, у тебя отлично получается, — Лань Сичэнь улыбнулся. — И так быстро. Но, может, это я недостаточно старался? — Достаточно! — Цзян Чэн вскочил с места, откровенно испуганный. Слова Лань Сичэня и без того заставляли пылать даже его уши, и если это «недостаточно», что еще тот сможет придумать? — Да? Ну ладно, — с сомнением в голосе, но откровенным весельем в глазах протянул Лань Сичэнь, окидывая его внимательным взглядом. — Тогда продолжим как-нибудь в другой раз. А пока у нас есть еще одна тема для разговора. Вернись за стол, Ваньинь. Цзян Чэн усилием воли призвал к порядку грохочущее сердце и вслед за Лань Сичэнем устроился за чайным столиком, поневоле замечая тяжесть волос на спине. Так непривычно… — Ты быстро освоишься, — успокоил его Лань Сичэнь, ставя греть воду для чая. — Твой пучок же не дань каким-нибудь традициям Юньмэн Цзян? — Очень своевременный вопрос, — на самой грани слышимости хмыкнул Цзян Чэн. Лань Сичэню нравились его ответы, и острые комментарии приводили его в восторг, но сам Цзян Чэн так открыто почти дерзить ему пока стеснялся. Хотя в самом начале этого странного обучения он не смог бы произнести подобное даже про себя, но за это время идеальный образ Первого Нефрита претерпел сильные изменения. Нет, в глазах Цзян Чэна Лань Сичэнь ничуть не растерял в своей идеальности, но сейчас он больше напоминал человека, а не небожителя. — Весьма, — с невозмутимым видом «отбил» Лань Сичэнь. — И это уточнение, а не вопрос. Суть одна, форма разная. Цзян Чэн хмыкнул громче, но развивать тему не стал. Лишь ответил на «уточнение»: — Нет, мой пучок — это не традиция, это мое собственное решение. Так волосы не мешают… не мешали. — Вэй Ину его гнездо на голове особых хлопот не доставляет. Да и не только ему. Но мне нравится, как ты вторую причину сделал основной. Дело не в удобстве, раз ты расплачивался за него головной болью, а в том, что волосы делают тебя еще красивее. Тебе кто-то сказал, что с ними ты похож на девушку? Он явно не думал, о чем говорит. Хотя, подозреваю, это было очень давно. — Давно, — Цзян Чэн удержал себя от желания спрятать смущенный взгляд. — Вэй Ин? Цзян Чэн кивнул, и Лань Сичэнь только головой покачал. — Может, в детстве он и был прав, но это время прошло. Мы меняемся, и должны принимать эти перемены. Ты больше не тот мальчик с пухлыми щечками, и распущенные волосы не делают из тебя девушку. — Я… поработаю над этим, — применив один из недавно освоенных способов уклониться от нежелательного для него разговора, Цзян Чэн вежливо улыбнулся.