Поэзия на льду/Poetry On Ice

      Энт Декер                   — Эм, какого хуя? — вырывается у меня.       Шок от долбаного оргазма, который только что вывернул мой мозг наизнанку, потихоньку отпускает, и я возвращаюсь в реальность. Как всегда, та накрывает меня с резкостью оплеухи.       Я позволил ему первым пойти в ванную, потому что у меня есть чёткие принципы насчёт того, как обращаться с парнем, который только что был снизу. Главный из них — не будь мудаком, а второй — будь джентльменом. Я только что вернулся в комнату, приведя себя в порядок, и вижу, как Робби Макгвайер уже устроился в моей кровати. Он лежит на боку, лицом к стене, а одеяло едва прикрывает его поясницу.       — Моя кровать залита спермой, — бросает он безразлично, даже не оборачиваясь. — На простыне два мокрых пятна размером с Делавэр. Я, блядь, не буду в этом спать. — Можешь взять мою кровать, если тебе похер. Иначе придётся делить эту со мной.       Я тяжело вздыхаю, сдерживая раздражение. Дело не в том, что мне противна сперма. Дело в том, что она уже остыла. Хотя нет, даже не в этом. Дело в том, что этот уёбок занял мою, блядь, кровать. Я уже позволил ему вить из меня верёвки, и не могу позволить ему выгнать меня из моей же кровати. Это уже слишком. Где-то же надо провести черту.       — Подвинься, — резко бросаю я.       Он с пафосом начинает ёрзать, двигая плечами и бёдрами, но, насколько я могу судить, не сдвигается ни на дюйм.       Я забираюсь в кровать и вырубаю свет. Сначала лежу на боку, отвернувшись от него. Он оставил мне так мало места, что приходится висеть на краю матраса. На нас обоих нет ни нитки, так что наши голые задницы прижаты друг к другу. Я искал свои пижамные штаны в том бардаке на его кровати, но, честно говоря, наступает момент, когда одежда между двумя людьми становится условностью. Если спросите меня, этот момент наступает, когда ты лежишь за спиной у парня голый и выносишь его анальную невинность к хуям собачьим.       Я переворачиваюсь на другой бок, повторяя его позу и старательно оставляя пространство между нашими телами. Эта ночь и так была адской, и я точно знаю, что ничего хорошего не выйдет, если его гладкие, как шёлк, ягодицы будут касаться любой части моего тела.       Его дыхание выдаёт, что он совершенно не спит. Я закрываю глаза и изо всех сил стараюсь это игнорировать. Но не получается, потому что он не перестаёт моргать, и каждый раз шорох его ресниц о наволочку становится всё громче.       — Закрой глаза, — наконец говорю я. — Поспи.       — Нет.       Нет?       Что, чёрт возьми, с этим парнем? Он что, пропустил целую главу в учебнике по этикету?       — Ты не можешь просто сказать «нет» на такое, — объясняю я, изо всех сил стараясь скрыть раздражение. — Нужно назвать причину, иначе ты выглядишь неадекватно.       — У меня есть причина, — тихо отвечает он.       Когда он не продолжает, я подталкиваю его:              — Ну, может, поделишься с классом?       Он переворачивается, совершая неаккуратный разворот, от которого вся кровать качается. В комнате темно, но он смотрит на меня. Я знаю это по мягкому теплу его дыхания на моей бороде. Он утыкается лицом в подушку, в мою подушку, придвигаясь так близко, что мне приходится отвернуться и смотреть в потолок. Но это его не останавливает. Он наклоняется ещё ближе, прикрывая рот рукой, будто собирается рассказать секрет.       — Моя дырка какая-то другая наощупь, — шепчет он мне на ухо.       Комок беспокойства застревает у меня в горле, и желание обнять его становится почти невыносимым.       — Я тебя порвал?       — Нет. Просто она странная наощупь. — Простыни шуршат, когда он опускает руку под них. Я понимаю, что он тянется вниз. Назад. К той части тела, которую я только что трахнул. Мой член, всё ещё гиперчувствительный, снова начинает набухать. — Она гладкая там, где обычно морщинистая. Кольцо немного опухшее и открытое, как будто ещё не пришло в норму.       То, как он говорит, действует мне на нервы. В этом есть что-то пугающе уязвимое, от чего у меня кружится голова. Я был со многими парнями. И с опытными, и с нет. Но я никогда не был с кем-то таким. С кем-то настолько открытым, настолько честным. И, блядь, таким разговорчивым.       Это сводит меня с ума.       — Всё придёт в норму, — бормочу я.       — Ты уверен?       — Да, уверен.       — А что насчёт моей груди?       — Что с твоей грудью? — спрашиваю я, хотя тихий голос в голове предупреждает этого не делать.       — Такое чувство, будто у меня большая дыра в груди. Как будто раньше там было что-то, что меня держало, а теперь этого нет. Я чувствую себя… разобранным. Как будто моё сердце нараспашку. — С этими словами он обнимает меня и утыкается лицом в ямку между моей шеей и плечом. — Это тоже придёт в норму?       — Да, — говорю я, позволяя своей руке обвить его талию. Я беспомощно вздыхаю, когда моя рука движется сама по себе, следуя вдоль позвоночника и ещё ниже. Я касаюсь его дырки подушечкой среднего пальца. Так нежно, как только могу.       Он прав. Она действительно кажется немного более гладкой, чем обычно. И немного опухшей.       Он резко вдыхает, когда я касаюсь его, и издаёт долгий, низкий стон, который проникает в мою кровь, не оставляя сомнений в том, что и с моим сердцем происходит что-то тревожное.       Он перекидывает ногу через меня, сгибая её в колене и заставляя наши тела слиться.       — Тебе что-нибудь нужно? «Адвил» или что-то вроде того? — спрашиваю я, пытаясь придумать, как получить хоть немного пространства. Он крепко держит меня и качает головой, его нос и губы трутся о чувствительную кожу над моей сонной артерией. — Ты тогда пойдёшь спать?       Он снова качает головой и говорит:       — Нет, пока не расскажешь мне историю.       — Я не знаю никаких историй.       — Конечно, знаешь.       Усталость после оргазма тяжело наваливается на меня. Кроме того, я борюсь с паникой из-за того, что оказался под парнем, которого только что трахнул. Я сейчас занимаюсь тем, что лучше всего описать как «обнимашки». И вдобавок ко всему, мы говорим гораздо больше, чем я считаю нормальным.       Несмотря на всё это, я слышу собственный голос:       — Ладно, какую историю ты хочешь?       — Расскажи, как ты впервые катался на коньках.       Я громко стону, но пытаюсь заглушить звук. Он получается странным, превращаясь в ворчание, от которого Макгвайер улыбается. В комнате темно, и я не вижу его улыбку, но я знаю, что он улыбается. Я чувствую это по той энергии, что от него исходит, и почему-то от этого только хуже.       — В первый раз я катался на коньках, когда мне было семь. У Джошуа Пулена была вечеринка на катке, и весь класс был приглашён. — Я хочу на этом остановиться, потому что это, в общем-то, и есть вся история, но Макгвайер милосердно молчит и перестал моргать, так что я продолжаю. — Мне Джош не особо нравился, и я уверен, что я ему тоже. Это была одна из тех ситуаций, когда его мама наверняка сказала: «Ну, Джоши, боюсь, мы приглашаем всех. Мы не такие люди, так что Энт приглашён, и он придёт». — Макгвайер снова улыбается, на этот раз шире, так что я слегка повышаю голос и добавляю: — «И точка».       — Тебе понравилось? — спрашивает он.       — Не-а. Ненавидел. Ненавидел коньки. Ненавидел, как они сковывали лодыжки. Ненавидел чувство потери контроля и ненавидел быть среди стольких людей. Вокруг были дети. Они объелись сахара, так что орали и носились, как маленькие демоны. Многие падали и увлекали за собой других. — Глаза Макгвайера всё ещё закрыты, он больше не улыбается. Он слушает с такой напряжённостью, что её почти можно потрогать. Словно ключ входит в замок. Металл к металлу. — Я боялся упасть. Почти весь вечер я держался за бортик. В конце концов, один из работников подкатил ко мне и дал одного из этих пингвинов-помощников. Я был в восторге. Катился с пингвином, чувствуя себя довольно уверенно, как вдруг этот мелкий урод, Джош, закричал: «Эй, смотрите, Энт использует пингвина, как малыш!»       — Вот козёл! — восклицает Макгвайер.       — Нет-нет, — мягко поправляю я, — мы не называем детей козлами.       — Ты только что назвал его уродом. Ты буквально назвал его мелким ур…       — Я знаю, но это другое. Урод — нормально, козёл — нет.       — Ну, я не передумаю. Я стою на своём.       Я едва сдерживаю смех.       — Что было дальше? Погоди, дай угадаю, ты подкатил к нему на пингвине и надрал ему задницу, да?       — Нет. Не угадал. Я отпустил пингвина и поехал, как будто делал это всю жизнь.       — Не может быть.       — Может. Я оттолкнулся и поехал, как профессионал… Проехал футов восемь, прежде чем упал так, что мало не показалось. — Макгвайер хохочет у меня в объятиях. — Это было эпично. Одно из тех падений, когда твои коньки на долю секунды оказываются на уровне глаз. Ну, знаешь, когда успеваешь их увидеть и понять, что ты в воздухе, горизонтально, и вот-вот шлёпнешься.       — Ох, — он сочувственно шипит сквозь зубы, — жёстко.       — Ага. Когда мама забрала меня, я рассказал ей, что случилось, и поклялся, что больше никогда не надену коньки. То же самое я сказал отцу. — Я криво улыбаюсь, вспоминая. — На следующий день он уже вёл меня обратно на каток. И водил туда каждые выходные больше двух месяцев. Он записал меня в детскую хоккейную команду, как только я научился кататься с клюшкой.       — Ты полюбил это? Хоккей? С самого начала?       — Конечно, полюбил, Макгвайер. Все любят делать то, что у них хорошо получается.       Он выдыхает тёплый воздух мне на шею, и я почти уверен, что это сопровождается закатыванием глаз. Его тело прижато к моему, грудь к груди, член к члену, и это слишком. Слишком много. Слишком близко.       Я переворачиваюсь на спину, но, кроме того что он слегка ослабляет хватку, он не двигается. Его рука всё ещё обнимает мою грудь, а нога перекинута через меня, ступня медленно скользит вверх и вниз по моей икре.       Я слышу, как воздух входит в его лёгкие и выходит из них. Я чувствую его сердцебиение у рёбер и его волосы на шее. Они мягкие и одновременно жёсткие. Желание провести по ним пальцами почти невыносимо.       — А ты? — спрашиваю я, чтобы отвлечься.       — Моя сестра Бет какое-то время увлекалась фигурным катанием. Обычно её на занятия водил отец, а я оставался дома с мамой. Думаю, мама была на конференции или что-то в этом роде, потому что однажды я пошёл с ними. Тренер Бет спросил, не хочу ли я попробовать, и, конечно, я сказал «да». Я был в восторге от детей на льду. Не мог дождаться, чтобы выйти и…       — И ты сразу поехал, как рыба в воде, да?       Он не отвечает, что даёт мне понять: именно так и было.       — Я был неплох, — наконец говорит он. — После того первого вечера я планировал поехать на Олимпиаду. Я хотел кататься с Дебби Уэббер. Она была ровесницей Бет, и она была так хороша. У меня был целый план: мы выиграем золото и…       — …ты женишься на ней, заведёте собаку и будете жить долго и счастливо.       Он смеётся тихим, хрипловатым смешком, и, когда я закрываю глаза, я вижу, как уголки его губ приподнимаются, обнажая клыки. Именно это произошло раньше, когда он увидел меня в аэропорту. Вокруг были люди. Он оглядывался, когда я появился, почти как будто ждал. Как только он увидел меня, всё его лицо преобразилось. Не только рот. Его глаза тоже.       — Что-то вроде того, — говорит он.       Мне требуется чуть больше времени, чем должно, чтобы понять, о чём он. Дебби Уэббер. Фигурное катание. Олимпиада.       — Ты был хорош? — почему-то мне нужно, чтобы он это сказал. Я хочу, чтобы он сказал, что это было легко. Мне это нужно. Возможно, чтобы снова попытаться убедить себя, что он этого не заслуживает.       — Я много падал. Очень много. Но я был чертовски быстр — это очевидно. — Он слегка тычет меня в бок, но я не реагирую, так что он продолжает: — Мой тренер сказал, что я бесстрашный. Сказал, что никогда не видел ничего подобного. Я думал, это комплимент. Очень горд был, но потом он добавил: «Это не комплимент. Ты как шар-разрушитель, Робби. Ты — ходячая авария». Я был раздавлен. — Дыхание, которое я, оказывается, задерживал, становится прерывистым. — В общем, короче говоря, мой отец забрал меня с занятий, а через несколько месяцев повёл на матч «Гадюк». Я подсел на это за считанные минуты. Чувствовал себя как дома. Это было потрясающе. Я встретил Дэнни Лагранжа после игры. Можешь в это поверить?       Дэнни тогда был капитаном «Гадюк», и даже сейчас о нём говорят с благоговением.       — Не может быть! Он был моим кумиром в детстве. Я был им одержим. Я до сих пор обматываю клюшку так же, как он.       — Он и моим героем был. Он был таким добрым. Знаешь, как иногда встречаешь кумиров, и это разрушает иллюзию? Ну, тут было совсем не так. Он подписал мою футболку, и когда я сказал ему, что однажды буду играть за «Гадюк», он дал мне шайбу с игры.       — Боже, правда?       — Правда.       — Ты до сих пор её хранишь?       — Конечно. Это моя самая ценная вещь. — Его голос становится тише. — Я умолял родителей позволить мне играть в хоккей после встречи с Дэнни. Мой отец немного сомневался из-за того комментария про «шар-разрушитель», но мама сказала, что всё в порядке, если я буду всегда играть в защитной маске.       — Всегда? — Я смеюсь при этой мысли. — Ты полюбил хоккей с самого начала и засыпал, представляя, как поднимаешь Кубок Стэнли? — тихо спрашиваю я.       Он делает паузу, и его рука на моей груди кажется тяжелее.       — Да, я полюбил его. Очень сильно. Любил игру, быть частью команды. Всё. Это было весело. Так весело… — его голос затихает, и я думаю, он засыпает, но потом он добавляет: — Я играл ради удовольствия много лет. Несмотря на то, что я сказал Дэнни, только позже я действительно поверил, что могу стать профессионалом.