Поэзия на льду/Poetry On Ice

Энт Декер       — Я был прав, — говорит Макгвайер, подходя к моей машине развязной походкой. На нём светлые джинсы и белая пуховая куртка. Куртка делает его кожу более загорелой, а зубы — белее, чем они есть на самом деле. Это последнее, что мне нужно. — Это точно свидание. — Он небрежно кладёт локоть на открытое окно и наклоняется. — Знаешь, как я понял?       Я не отвечаю, но это, кажется, неважно.       — Потому что я дважды переодевался, прежде чем ты приехал, и у меня заколотилось сердце, когда я услышал звонок в дверь.       Мой дурацкий живот отвечает собственным трепетом. Это не мои бабочки, ясно? Это его. У меня, блядь, бабочки из солидарности.       Так бывает. Я уверен.       Я понятия не имею, как ответить, и, кажется, сейчас моя очередь говорить, поэтому я говорю:       — Залезай, принцесса, пока я не передумал.       Он запрыгивает внутрь и пристёгивается, заполняя маленькое пространство запахом своих волос.       — Не говори со мной так грязно, — в его голосе слышится хрипотца. Мягкое мурлыканье, которое зарывается мне в мозг. Это заставляет меня невольно посмотреть на него. Его прикрытый зелёный взгляд встречается с моим. Мягкий, как и его голос, но с тонкой плёнкой озорства. — Я серьёзно, Энт. Не делай этого, иначе я кончу.       Я отвожу взгляд и выжимаю сцепление. Переключаю селектор на первую передачу и понимаю, что слишком тихо. Чёрт. Я пытаюсь ехать, не заведя машину. Судорожно шарю руками по рулю и консоли, пытаясь вспомнить, где, чёрт возьми, кнопка зажигания.       Слушайте, у меня много машин, окей? Кнопки зажигания сейчас расположены где попало. Запомнить такое дерьмо не так-то просто.       Макгвайер протягивает руку и берёт мою. Новая волна бабочек из солидарности вырывается наружу, лишь частично сдерживаемая стыдом, пока он направляет мой палец к кнопке зажигания и нажимает её.       Я включаю поворотник и трогаюсь, держа руки на руле и глядя на дорогу.       Я везу его в «Редмонд Таун Центр». Здесь есть несколько мебельных магазинов, которые мне нравятся. Первый его не впечатляет, но, к счастью, следующий ему нравится. Это магазин итальянской мебели, и продавщица, Алессия, тоже итальянка. Она просто воплощение стиля и огромная фанатка хоккея. Она очень, очень дружелюбна. Может, даже слишком.       Конечно, меня это не беспокоит. Она просто делает свою работу.       Было бы безумием, если бы меня это задело. Макгвайер — не мой парень. И это не свидание.       Алессия кладёт свою идеально ухоженную руку ему на плечо.       — Вы просто обязаны увидеть этот диван, Робби. Вам понравится, — она растягивает его имя, раскатывая «Р», как что-то, что хотела бы проглотить.       Она показывает ему плюшевый кремовый U-образный диван. Он садится, морщит нос. Алессия быстро переключает его внимание. Следующий вариант — большой полукруглый диван из дымчато-серой кожи.       Макгвайер и я тестируем его вместе. Я сажусь как человек с хорошими манерами, а он — без всяких, плюхаясь на него и закидывая ноги наверх. Алессия заливается смехом. Видно, за всю свою жизнь она не сталкивалась даже с посредственным чувством юмора. Бедняжка.       — Удобно, — говорит Макгвайер, — но мне не очень нравится. Выглядит как что-то, что я видел у кого-то другого, понимаешь?       — Ах, — отвечает Алессия, как будто это не только имеет смысл, но и именно тот продуманный отзыв, который ей нужен. — Я точно знаю, что вам нужно.       Она показывает ему огромный четырёхместный диван из шоколадно-коричневой кожи и трёхместный из тёмно-синего твила. Она просит коллег передвинуть мебель, чтобы её новый любимый клиент мог увидеть их вместе. Она предлагает поставить два огромных кресла напротив, чтобы завершить образ. Ничто не сочетается идеально, но, надо отдать ей должное, всё смотрится стильно.       — Очень шикарно, — говорит она с изящным взмахом руки, словно рассыпая невидимую волшебную пыль. Или, что более вероятно, пытаясь навести чары на Макгвайера.       Он, кажется, доволен, слава богу, потому что я в миллисекунде от того, чтобы сказать ему, что ему вообще не нужен диван. Понятия не имею, почему я решил, что он ему нужен. Если ему так уж нужно на что-то сесть, он может сесть на моё ебаное лицо.       Алессия оформляет заказ, а Макгвайер с грустью рассказывает ей о своей проблеме — что через выходные приедут гости, а сидеть им не на чем. Я вижу, что Алессии плевать на других игроков, но её очень волнует, что Макгвайер неделями страдал без дивана. Она не может этого так оставить. Она громко и долго разговаривает со своим менеджером и возвращается победительницей.       Теперь всё официально. Диваны будут доставлены премиум-доставкой к Макгвайеру домой не позднее следующей пятницы.       Когда приходит время платить, Макгвайер отходит, а я протягиваю ей свою карту. Она поднимает бровь. Мне кажется, что в её взгляде есть обвинение. Или, как минимум, вопрос.       — Проиграл спор, — сухо говорю я.       — А, — отвечает она.       Когда мы выходим из магазина, Макгвайер говорит:       — Тут рядом есть классное место. Они делают такой горячий шоколад, который, по сути, чистый растопленный шоколад. Настолько насыщенный, что когда заказываешь, официант смотрит на тебя с опаской и спрашивает: «Вы уверены?»       — Я этого не знал, — говорю я чуть быстрее, чем нужно.       В «Шоколатри» царит атмосфера старой кондитерской. Витрины ломятся от всевозможного шоколада. Если у рая есть запах, то это он.       Наш официант узнаёт нас, как только мы входим. Он не делает из этого шума, но слегка выпрямляется и быстро проводит нас к столику в глубине зала.       Я понимаю, что столкновения с фанатами — это часть работы, но мне это не нравится. Общаться со знакомыми достаточно сложно. А когда совершенно незнакомые люди разговаривают с тобой, как со старым другом? Это меня напрягает.       — Я возьму «Смерть от шоколада», пожалуйста, — говорит Макгвайер, игнорируя предупреждение в меню о том, что напиток не рекомендуется для слабонервных или, если читать между строк, для тех, кто вообще дружит с головой.       Официант прикладывает бледную руку к горлу.       — Вы уверены, сэр?       Макгвайер слегка пинает меня под столом и не убирает ногу.       — Я возьму… — Чёрт. Я не могу вспомнить название напитка. В меню его описали как отличный вариант для нормальных людей. — …э-э, то же самое.       Под столом следует ещё один пинок, пока официант обращается ко мне с тем же предупреждением. Только на этот раз это не пинок, а медленное скольжение стопы вверх и вниз по моей икре.       — Обожаю это место, — говорит Макгвайер, наклоняясь вперёд. — Спасибо, что привёл меня сюда. — Он говорит это так сладко и искренне. Я, честно, не могу понять: то ли он мастер манипуляции, то ли и вправду думает, что это свидание. — Горячий шоколад всегда был важной частью нашего детства. Моя мама иногда готовила его и дразнила нас с папой, заставляя говорить «шокола́» с ужасным французским акцентом, — он запрокидывает голову, — иначе мы получали только один зефир.       Он выглядит задумчивым. Меня это смущает, но я остро осознаю, что сейчас моя очередь говорить.       — Звучит весело.       — Да, они такие. Мама — врач, а папа был домохозяином. Если они могут сделать ситуацию смешной, они это сделают. — Он опускает взгляд и улыбается сам себе. — И как только они находят что-то глупое, они будут держаться за это. Бет однажды саркастично отказалась говорить «шокола́», так что они мстили, делая это следующие пятнадцать лет. — Он снова улыбается, на этот раз мне. Он пытается установить связь. От этого у меня потеют ладони. — Это сводило Бет с ума, но мне нравилось.       Наступает пауза. Снова моя очередь говорить.       — А какая Бет?       — Она классная. Старше меня на три года, но большую часть детства казалось, что разница — лет десять. Она очень зрелая. У неё есть чёткий предел того, сколько дерьма она готова терпеть. Она из тех, кто немного пугает, но с ними хорошо, потому что они не дают тебе зазнаваться.       — А ты в этом уверен? — Сам не понимаю, к чему я это сморозил, но тон мне мой не нравится. Такой непринуждённый и дружелюбный. В чужих устах это прозвучало бы как флирт. — А то, помнится, головка у тебя не маленькая.       Чёрт. Это точно был флирт.       Он этого не упускает. Кивает, и улыбка пай-мальчика в его глазах сменяется выражением чистого вожделения.       — Смотря о какой головке речь.       К счастью, официант появляется с нашими напитками. Они выглядят невероятно. Горячий шоколад в огромных фарфоровых чашках с пастельными розами. Сверху — шапка взбитых сливок, посыпанная орехами и трюфелями. Напиток настолько густой, что его нужно есть ложкой.       Макгвайер опускает ложку в чашку, зачерпывает щедрую порцию и улыбается. Он подносит её ко рту. Голова наклоняется, губы приоткрываются, виден кончик языка. Ложка скользит между его губ, и они мягко смыкаются. Его глаза закрываются, когда вкус достигает его.       — Ебать, — тихо произносит он.       «Не искушай меня», — говорит мой член.       Я отмахиваюсь от этой мысли и тоже пробую. Это густая, горячая, горько-сладкая смесь, которая ударяет по рецепторам и активирует части мозга, обычно отвечающие за совсем другие стимулы.       — А как насчёт тебя? Какая у тебя история? Семья? — спрашивает Макгвайер.       Святые угодники. Кажется, он действительно считает, что мы на свидании.       — Э-э, у меня… родители. Двое. Братьев и сестёр нет.       — Ты из Чикаго, да? Родители всё ещё там?       — Ага. Они обожают этот город. Живут в одном доме с тех пор, как поженились. Смогу вытащить их оттуда только в урне. — Я ловлю себя на мысли, что мне не нравится этот разговор.       — Вы близки? — спрашивает он.       — Нет. Не особо.       — Почему? — его глаза большие, в них плещется беспокойство.       На какой-то странный момент я не могу понять, нравится мне это или нет.       Не нравится. Конечно, не нравится. Мне не нужна его жалость.       — Да нет какой-то серьёзной причины, — защищаюсь я. — Ничего плохого не случилось. Мы просто случайные люди с общей ДНК. У нас не так много общего. Мой папа иногда присылает мне скриншоты статей о хоккее, а мама звонит раз в пару недель. Мы оба ужасно не умеем поддерживать разговор. Ничья вина. Просто так сложилось.       Макгвайер смотрит на меня, его глаза всё ещё полны тревоги. Его рука дёргается на столе, будто он хочет протянуть её ко мне, но сдерживается. Его печалит то, что я сказал. В его мире таких семей, как моя, не существует, а если и существуют, их нужно «чинить».       — Твоя семья знает, что тебе нравятся члены? — спрашиваю я, чтобы отвлечь его.       Он не ожидал этого вопроса и давится горячим шоколадом.       — Я не знал, что мне нравятся члены, пока ты не укусил меня. Я задавался вопросом, думал об этом, но не был уверен, пока ты не взялся за меня.       — Т-ты не был? — мой голос предательски дрожит. — Но… но ты сказал, что отсосал кучу членов. Ты сказал…       Он ухмыляется и виновато пожимает плечами.       — Я, э-э, не знаю, зачем это сказал. Это неправда. — Его голос становится тише. — Думаю, мне было стыдно, вдруг ты заметишь, что я никогда этого не делал… — его глаза вспыхивают юмором. — Или, может, потому что ты вёл себя как мудак.       Я почёсываю затылок, пытаясь быстро сообразить.       В животе появляется тяжесть. В тот первый раз я был с ним груб. Жёсткий и безрассудный. Говорил с ним так, как никогда ни с кем. Я трахал его горло с безудержной страстью. Это было достаточно плохо, когда я думал, что он опытный, но теперь стало ещё хуже.       Второе чувство поселяется ниже. Оно плотное и горячее, и по какой-то причине оно ни о чём не жалеет. Ему нравится, что я был его первым. Первым мужчиной, который прикоснулся к нему. Первым, кто взял его член. Первым, кто ввёл в него свои пальцы, язык и член. Ему нравится, что я — единственный мужчина, который заставил его развалиться на части.       Это чувство настолько сильное, что помещение плывёт, и когда он зажимает моё колено между своими, я не только позволяю, но и слегка сжимаю его ногу под столом.       — Думаешь, они будут против? — спрашиваю я.       — Моя семья? Нет, ни за что. Они, блядь, прогрессивные. Они были настолько открытыми, что, когда Бет было тринадцать, она почувствовала необходимость «сделать каминг-аут» и признаться, что она натуралка. — Он тихо смеётся. — Это было даже круто, потому что они восприняли это так серьёзно. Мы все сидели в гостиной, и моя мама сказала: «Ну, дорогая, надеюсь, ты знаешь, что мы любим и поддерживаем тебя, несмотря ни на что. Главное, чтобы человек, с которым ты встречаешься, был добрым и хорошо к тебе относился. Его пол не имеет значения». Так что да, они никогда не будут против. Зная их, они, наверное, просто используют это как повод ещё креативнее отмечать Прайд каждый год.       Я ошеломлён. Я никогда не слышал, чтобы натуралы «признавались» своим семьям. Я не знал, что такое бывает.       Я не знал, что хочу, чтобы это было реальностью, но, судя по тому, как сейчас бьётся моё сердце, я хочу. Очень хочу.       — А твоя семья? Они знают?       — Да. Я сказал им, что гей, когда мне было шестнадцать.       — Они нормально отреагировали?       — Да, честно, не думаю, что им было дело. Мама сказала, что так и думала. Это было даже немного раздражающе. Наверное, глупо, но в то время мне показалось, что она украла у меня важный момент. Я нервничал, а она такая: «Просто дай мне возможность выговориться, не обесценивай это, понимаешь?»       Я сказал больше, чем планировал, и сделал глоток, надеясь, что он сменит тему.       Не судьба.       — А твой папа?       — А, он... нормально. Просто сказал: «О». — Макгвайер слушает меня так, что я чувствую себя неустойчиво. Шатко. — Он зашёл ко мне в комнату позже той ночью и сказал: «Быть геем — это нормально, Энтони, просто никому не говори».       Голова Макгвайера дёргается от шока, и он заливает меня океаном сочувствия. Я, блядь, ненавижу это.       — Всё не так. Они не гомофобы. Ну, не сильно. Они просто заботятся о том, что подумают люди. И обо мне тоже, наверное. В основном, о моей карьере. Они никогда не хотели, чтобы что-то помешало мне стать профессионалом.       — Поэтому ты никогда не делал каминг-аут? Из-за карьеры? Ты правда думаешь, это что-то изменит?       О, это бесценно.       — Да, малыш-би, я правда так думаю. Сколько открытых геев ты видишь в НХЛ?       Он кривит рот и задумчиво смотрит вдаль.       — Э-э м-м, — произносит он, — был тот защитник из «Рокиз» несколько лет назад…       — Ноа Адамс? Да, помню. Хороший парень. Но большинство его не помнят, потому что, угадай что, он быстро исчез. Его подписали, он почти не выходил на лёд и рано завершил карьеру.       — Я не знал, — тихо говорит он.       — В этом всё и дело. Это не проблема. Всё, что нужно делать квир-игроку в Лиге, — это помалкивать. Так оно и есть, и меня всё устраивает. Мне точно не нужно, чтобы люди лезли в мою жизнь.       — Поэтому ты думаешь, что не создан для отношений? Потому что ты в шкафу?       — Нет, — да, — я не создан для отношений, потому что не создан для отношений. Я же говорил. Я не влюбляюсь, мне нужно что-то лёгкое. Так я живу.       Он одаряет меня дьявольской ухмылкой и пересаживается на мою сторону стола. Так близко, что тепло его тела обжигает мою щёку.       — Так ты жил.       — Прекрати! — шиплю я, паникуя от его близости.       Он раздвигает ноги, прижимаясь бедром к моему. Моё шипение затихает.       — Прекрати.       Он игнорирует меня и двигается ближе, улыбаясь, как чёртов чеширский кот.       — Пре-кра-ти! — это выходит тремя отдельными слогами, каждый безумнее предыдущего.       Он убирает руку под стол и хватает меня за внутреннюю часть бедра. Я отбиваю его руку. Это его не останавливает. Он тычет меня в бок, попадая в самое щекотное место. Я начинаю бить его по руке, дико извиваясь.       — Что с тобой не так? — я хихикаю, как школьница. Буквально как школьница. — Ты такой несерьёзный, Робби.       Я произношу его имя так, как это сделала Алессия. Только хуже. Растягиваю его ещё дольше, смакуя.       Он это не пропускает. Перестаёт двигаться.       — Это первый раз за очень долгое время, когда ты назвал меня по имени, Энт.       Одна его рука лежит на столе, а другая — на коленях. Пальцы расслаблены. Ладонь открыта и направлена вверх. Это такой резкий переход от абсурдности шлепков и хихиканья, что заставляет и меня остановиться. Перестать смеяться. Перестать дышать.       — Скажи ещё раз, — говорит он.       — Нет.       Он наклоняется и рычит мне в ухо. Звук стекает по шее, вызывая мурашки.       — Скажи.       — Не-е-ет!       Твою ж мать. Школьница вернулась.       — Ладно, — говорит он, невинно откидываясь назад. — Видимо, придётся заставить тебя кричать его позже.       Тишина и звуки сливаются. Кружатся и звенят в ушах. Я слышу его слова снова и снова. Не просто слышу. Я их чувствую.       Не уверен, что хотел это сделать, но тем не менее я опускаю руку под стол. Сначала касаюсь его колена, провожу рукой по бедру и хватаюсь за коленную чашечку, как за край обрыва. За что-то, за что можно уцепиться. Последний оплот между мной и падением. Я держусь вечность. Он наблюдает за моим лицом. Его выражение спокойное. Безмятежное. Ноги слегка раздвинуты, рука всё ещё лежит на коленях, открытая. Как подарок. Как предложение.       Наконец, я больше не могу держаться. Хватка ослабевает. Пальцы скользят. Я принимаю свою судьбу и отпускаю.       Но я не падаю.       Не могу.       Потому что он меня поймал. Его рука в моей. Моя рука в его. Его хватка твёрдая, когда он переплетает наши пальцы. Моя — осторожная и слабая.       А потом это меняется.       С этого момента всё приобретает мечтательный оттенок. Ленивое, туманное размытие шоколада и сладостей. Горячих, текучих вещей. Шлюзы открываются.       Мы говорим обо всём и ни о чём. О хоккее и диванах. Он рассказывает о Боди. О том, как они познакомились. Говорит, что Боди влюблён в его сестру с детства.       — Он даже не подозревает, что я знаю, — говорит он. — Это довольно забавно, потому что это самая очевидная вещь на свете. Тебе бы понравилось, Энт. Ты бы с ума сошёл. Он ведёт себя как полный идиот каждый раз, когда её видит.       Честно говоря, это действительно звучит как что-то, что мне бы понравилось.       — Тебе стоит поехать со мной домой на Рождество, — говорит он после того, как мы перескакиваем с воспоминаний о средней школе на влюблённость Боди в его Бет. — Боди приедет, и Бет будет там. Готов поспорить, это будет полный провал.       Как всегда, наш график забит, и у нас всего несколько выходных на праздниках. Я не планировал ехать домой. Планировал просто отдохнуть, как в прошлом году.       Я ловлю себя на мысли, что было бы неплохо увидеть, как Боди ведёт себя как идиот. Это шокирует меня. Идёт против каждой клеточки моего существа.       — Точно нет, — твёрдо говорю я.       Его губы сжимаются. Я знаю этот взгляд. Каждый раз, когда я его видел и пытался игнорировать, всё шло наперекосяк. Главное — не провоцировать Робби Макгвайера в таком состоянии.       — То есть, э-э, да, нет… может быть… знаешь что, давай подождём и посмотрим.       Он улыбается и цепляется лодыжкой за мою, и почему-то — скорее всего, от облегчения, что он не заставил меня подписать контракт на Рождество с его семьёй — я начинаю рассказывать ему о Стэйси. Начинаю бормотать и говорить слишком быстро.       Проходит время, но в конце концов я замедляюсь и начинаю рассказывать по-настоящему. Что мы были лучшими друзьями, и Стэйси была сложной, но понятной мне. Мне было легко рядом с ней. Я рассказываю о хороших моментах.       Когда я пытаюсь убрать руку, он сжимает её сильнее, и я ловлю себя на том, что рассказываю, как сильно по ней скучаю. Говорю, как мне жаль, что не сделал большего, чтобы поддерживать связь, когда моя карьера пошла вверх.       — Постоянные переезды — это непросто, — говорит он. — Жить из чемодана, никогда не знать, где ты окажешься… Это тяжело и мешает поддерживать связь с людьми, которые живут не так, как мы.       Именно так. Мы не ссорились. Просто прошло время. Мы оба — большие интроверты. У нас у обоих стены слишком высоки. По сути, мы позволили прекрасной дружбе ускользнуть, потому что оба были слишком глупы, чтобы понять: за некоторые вещи стоит бороться.       — Я должен был стараться больше, — говорю я.       — Ты можешь попробовать снова.       Когда он говорит это, он сжимает мою руку так, что я начинаю верить, что всё возможно.       Всё возможно?       О, чёрт, нет! Что происходит, и кто захватил мой разум?       А, понятно.       Я поплыл. Меня унесло. Я расслаблен и счастлив. Ясно, что я брежу. Сахар ударил в голову. Да, вот что произошло. Я поглотил тонну шоколада, и моя система переполнена глюкозой.       Всё в порядке. Я скоро приду в себя.       Но этого не происходит.       Мы продолжаем говорить. Часами. Голова Макгвайера близко к моей. Когда мы не смеёмся, мы говорим тихо. Как будто вокруг нас тонкий, сверкающий пузырь, который делает нас невосприимчивыми к другим.       Только когда свет в «Шоколатри» меняется, становясь тусклым, до меня доходит, что произошло.       Робби Макгвайер не бредит. Или, если и бредит, то он не единственный.       Это свидание.       Мы на сто процентов, безоговорочно, на чёртовом свидании.       Я напрягаюсь от этой мысли, и он это чувствует. Должен чувствовать, потому что отпускает мою руку. Прежде чем я успеваю почувствовать облегчение, он проводит тыльной стороной двух пальцев по внешнему шву моих джинсов. Дрожь пробегает по мне. Он говорит тихо, его лицо так близко к моему, что нос почти касается шеи. Я оглядываю комнату, чтобы проверить, не смотрит ли кто-нибудь. Рефлекс. Мы в безопасности. Место опустело.       — Думаю, мне нужно домой, Энт, — шепчет он. — Мне нужно идти сейчас… Мне очень сложно не трогать твой член. Действительно сложно. Слишком. Не знаю, как долго ещё смогу сдерживаться.       Знакомый переключатель щёлкает.       Привычная буря возбуждения. Громовой прилив нагревает мою кровь. Я смотрю в глаза Макгвайера и вижу то же, что чувствую.       — Сядь на руки, малыш, — говорит мужчина, который сейчас контролирует мой голос.       Выражение его лица становится расслабленным, и он делает, как я сказал. Поднимает одно бедро за другим и кладёт руку под каждую ягодицу. Он сидит совершенно неподвижно, закусывая нижнюю губу, ожидая моего следующего указания.       — Раздвинь ноги.       Его грудь резко поднимается и опускается, но он делает, как я сказал. Раздвигает ноги так, что его колено, ближайшее ко мне, плотно прижимается к моему. Я бросаю взгляд влево и вправо. Рядом есть люди, но они не смотрят. Мы одни, но не одни. Это безумие — даже думать о таком. Робби прав. Нам нужно домой.       Это то, о чём я думаю, когда смотрю, как моя рука опускается и обхватывает его член через штаны. Он твёрдый под моей ладонью. Толстый стержень. Я провожу пальцами по всей длине, а затем вниз, до его яиц. Он меняет позу, чтобы дать мне больше доступа. Я обхватываю его пальцами и сжимаю. Он сдерживает стон. Я чередую поглаживания и сжатия, пока он не кладёт руки на стол, сжимая кулаки, а его ноги заметно дрожат.       — Пора домой, — говорю я.