Поэзия на льду/Poetry On Ice

      Энт Декер       Я нахожу свои штаны аккуратно сложенными на краю кровати. Шторы приоткрыты, и в комнату струится свет. Он настолько яркий, что я понимаю — уже давно за девять.       Я быстро одеваюсь и спускаюсь. Не могу не заметить, что Макгвайер явно потрудился над домом с моего последнего визита. Паркетные полы отшлифованы и покрыты тёмной морилкой. Перила, потолки и плинтусы выкрашены в яркий белый цвет. Выглядит куда лучше.       Не знаю, как я умудрился пропустить всё это, когда приехал прошлой ночью, но, если бы меня прижали к стенке, я бы сказал, что это как-то связано с самым горячим, самым охуенным ртом, в который я когда-либо засовывал свой член.       Или, возможно, с его задницей.       Он оставил жёлто-голубые цветочные обои, что для меня сюрприз. Но развесил кучу картин, и это полностью изменило пространство. В коридоре теперь галерея мрачных фотографий. Большие изображения мужчин и женщин под водой. Все голые или полуголые, окутанные шёлком телесного цвета.       Если окажется, что у Макгвайера ещё и вкус есть, меня это реально выбесит.       — Доброе утро, — бодро говорит он.       Конечно, он жаворонок. И, конечно, он выглядит до боли красивым в кремовых спортивных штанах и свободной укороченной футболке, которая открывает тонкую полоску кожи на животе.       — Ну как? — спрашивает он, указывая на коридор. — Я сомневался насчёт обоев, но чем дольше с ними жил, тем больше они мне нравились.       — Выглядит нормально.       — Я думал купить лампу для столика в коридоре. Ну, знаешь, одну из тех, в стиле ар-деко, с зелёным стеклянным абажуром. — Я стараюсь не выглядеть слишком заинтересованным, но это сложно, потому что я точно знаю, о какой лампе он говорит, и мне кажется, это именно то, что нужно. — Но теперь не уверен. После той «тренировки», которую этот столик прошёл вчера, — он бросает мне пошлую ухмылку, — я не уверен, что лампа — это правильный выбор. Слишком хрупкая. Может помешать.       Он медленно приближается ко мне, будто я животное, которое может укусить. Прежде чем он успевает прижать меня к стене, я разворачиваю его и направляю к столику.       — Бери лампу, — говорю я, толкая его так, что он вынужден опереться на столик обеими руками. — Можешь поставить её вот здесь. — Я указываю на левую сторону, раздвигая его ноги. — Видишь? Места полно. Я могу наклонить тебя вот так и трахнуть сзади. Пока ты стоишь смирно и принимаешь это, как хорошая девочка, с лампой всё будет в порядке.       Лёгкий, сексуальный смешок заполняет коридор.       — Знаешь, что я думаю тебе стоит сделать? — он невинно качает головой. — Я думаю, тебе стоит повесить над столиком зеркало. Большое, арочное. Хочешь знать, зачем?       — Ага.       — Чтобы в следующий раз, когда я буду трахать тебя в этом коридоре, ты был вынужден смотреть на себя, пока принимаешь то, что я тебе даю.       Он вырывается из моей хватки, смеясь, и тянет меня к себе для поцелуя.       — Договорились.       Блядь. Хотел бы я, чтобы Макгвайер не был таким чертовски забавным.       Это был странный день. У меня был длинный список дел, и я не выполнил ни одного. Весь мой день пошёл под откос из-за Макгвайера. И не из-за той дикой скачки, которую мы устроили на кухонном полу, а из-за стекла на водительской стороне моей машины.       К тому времени как Макгвайер наконец отпустил меня этим утром, снова пошёл дождь. Окна запотели, как только я завёл машину. Само по себе это не проблема. Проблема в том, что, когда я выезжал с его дорожки, я посмотрел налево-направо и заметил на стекле контур сердца, нарисованного пальцем, — невидимый, пока стекло не запотеет.       Сейчас его не видно. Машина в гараже, погода улучшилась. Но я знаю, что оно там, и знаю, что это Макгвайер его нарисовал. Он, должно быть, сделал это, когда загонял мою машину в свой гараж прошлой ночью.       Он знал, что я это увижу. Он хотел, чтобы я это увидел.       Я провёл весь день, пытаясь не думать об этом.       Когда это не удалось, я потратил кучу времени, пытаясь подавить идиотское, неудержимое желание улыбнуться.       Это чертовски глупо, но всяко лучше, чем думать о том, что он сказал мне прошлой ночью перед сном. Это уж точно.       Сейчас уже темно. Я сижу в гостиной, пытаясь не думать о сердцах на стекле и словах, прошептанных в темноте. Уже поздно, я устал, и с каждой минутой становится всё труднее не думать.       Чтобы отвлечься, я листаю его профиль в TikTok, изо всех сил стараясь его осуждать, и, когда даже это перестаёт работать, я открываю приложение с фото и снова смотрю на картинки, которые он мне прислал. Его лицо. Его задница. Его соблазнительная талия и красивый член.       Чёрт, он горяч.       Маленькие таймеры рядом с каждой фотографией показывают, что время их жизни почти истекло. Они исчезнут через восемь минут.       Семь.       Шесть.       Пять.       Четыре.       Три.       Два.       Я снова пролистываю их. Лицо. Задница. Лицо. Задница.       Я строго-настрого запрещаю себе это делать. Я прекрасно понимаю, что если сделаю это, приложение отправит ему уведомление. Знаю. Это чётко прописано в условиях. Просто я чертовски измотан из-за недосыпа, слишком большого количества шоколада, слишком многих утренних поцелуев и того, что прошло уже больше десяти часов с тех пор, как я его видел.       Пятьдесят четыре секунды.       Лицо. Задница.       Тридцать одна секунда.       Лицо. Задница. Лицо.       Семь секунд.       Три.       Два.       Твою ж мать, блядь.       Что, чёрт возьми, со мной не так?       Я смотрю на свой телефон, в шоке и ужасе уставившись на только что сделанный скриншот. Я утыкаюсь лицом в ладонь, но тут же раздвигаю пальцы, заставляя себя смотреть. Я должен это видеть. Я это заслужил. И даже больше.       Макгвайер не заставляет меня долго ждать. Я знал, что не станет. Мой телефон пищит, появляется сообщение от него. Конечно, он переслал мне уведомление о том, что я извращенец, который делает скриншоты временных фотографий.       Ох, детка. Это так мило.       Я корчусь и опираюсь на подлокотник дивана, прежде чем прочитать следующее сообщение.       Я был уверен, что ты сохранишь ту, где моя задница.       Уф.       Мне дико стыдно. Настолько, что меня бросает то в жар, то в холод.       Пришли ещё фото, — пишу я, пытаясь отвлечь его. Или себя.       Лицо или задницу?       Задницу, — быстро печатаю я и нажимаю «отправить», прежде чем передумать. Или сделать что-то глупое, например, попросить то, что я действительно хочу: фотографию его красивого лица, сонного и уткнувшегося в подушку.       Я сплю плохо. Не в последнюю очередь потому, что под утро до меня дошло: причина, по которой я хочу фотографию сонного лица Макгвайера, в том, что именно так он выглядит, когда счастлив и прижимается ко мне, без спроса обнимая так, будто от этого зависит его жизнь, прямо перед тем, как мы засыпаем в объятиях друг друга.       Я в слепой панике и знаю, что есть только один человек, который может со мной справиться, когда я в таком состоянии. Я набираю номер и смотрю, как её имя загорается на экране. Даю телефону звонить вечность. Она берёт трубку за пару гудков до сброса.       — Привет, говнюк, — говорит она так, будто мы говорили пару дней назад, а не годы. Я слышу её голос в своей челюсти, в горле, в тех местах, которые помнят нашу общую историю и то, как сильно я по ней скучал. — Ты там?       Я заставляю губы и язык двигаться.       — Да, я здесь.       Пауза, затишье, которое заставляет меня думать, что, возможно, она слышит мой голос так же.       — Ты звучишь так, будто плачешь.       — Я не плачу. Просто меня давно никто не называл говнюком.       Из трубки раздаётся смех. Кто-то мог бы принять его за злодейский хохот. Я же слышу его и чувствую, будто меня перенесло назад во времени.       — Ох, дорогой, — говорит она, — вот в это я не верю.       Я тоже начинаю смеяться, и мы разговариваем так, будто и не было этих лет. Она ни секунды не мешкает, сразу начинает рассказывать о каком-то придурке по имени Себастьян, с которым работает.       — Ты знаешь, когда в конце собрания говорят: «У кого-нибудь есть вопросы?»       — Ага, — говорю я, подсовывая подушку под голову и сворачиваясь на диване.       — Все же знают, что это не вопрос, да? Это социальный сигнал, чтобы обозначить конец встречи, верно?       — Да, все это знают.       — Хочешь знать, кто не знает?       — Се-блядь-бастьян? — угадываю я.       — Се-блядь-бастьян — правильный ответ.       Мы по очереди говорим, визжа как гиены, когда один из нас говорит что-то неуместное.       — Извини, что не звонил чаще, — говорю я, когда разговор наконец затихает.       — Всё в порядке, говнюк. Я тоже не звонила.       — Я хотел. Я скучал по тебе как сумасшедший. Просто…       — …чем больше времени проходило, тем сложнее было взять трубку?       — Да.       Она вздыхает.       — Думаю, так бывает, когда оба друга — говнюки, которые ненавидят говорить по телефону. — Я смеюсь, и она добавляет: — Я тоже по тебе скучала. Много раз думала позвонить. Недавно почти это сделала. Увидела твоё фото и…       — Дай угадаю: фото меня и Макгвайера? То, где я выглядел хорошо, а он — как псих?       Смех, который она издаёт на этот раз, можно описать только как чистое зло. Даже по моим меркам.       — Ты выглядел так хорошо.       — Спасибо.       — Честно, ты даже не выглядел как маньяк.       — Спасибо, Стэйс.       — Серьёзно, если бы я не знала тебя как облупленного и встретила в тёмном переулке, я бы только чуть-чуть испугалась.       Мы оба молчим, довольные тем, что просто слушаем дыхание друг друга. Но я знаю, что сейчас последует вопрос.       — Почему ты звонишь сейчас?       Я отвечаю, не дожидаясь, пока она его задаст.       — Тут есть парень, Стэйс.       — Ох, блядь, блядь! — я слышу, как она двигается, вероятно, садясь ровнее. — Надеюсь, это не тот, кто снова угрожает устроить тебе каминг-аут, Энт. Клянусь Богом, если это так…       — Это не то. — Я глубоко вдыхаю. — Это хуже. Намного хуже.       Стэйси знает меня с подросткового возраста. Она была первой, кому я признался. Она молчит пару секунд, лихорадочно соображая, что может быть хуже, чем аутинг.       Когда она ничего не придумывает, я сижу в тишине вместе с ней, прижимая телефон к уху.       И затем я шепчу:       — Кажется, он мне нравится.       Её вздох слышен. Я знаю, если бы я был рядом, её тёмные глаза были бы огромными, а рот приоткрыт от шока.       — Но… но он знает, что ты не парень для отношений?       — Да, я сказал ему.       — И что он ответил?       — Он сказал: «Это мы ещё посмотрим».       — Не может быть!       — Может. И когда я сказал, что нам стоит оставить всё просто, он ответил, что если я не буду его обнимать, то мне придётся спать на мокром пятне. И… когда мне пришлось везти его по магазинам, потому что я проиграл пари… неважно, почему. Я прямо сказал, что это не свидание, а он сказал, что это свидание, и, кажется, он был прав.       — Боже мой, говнюк.       — Ага, — я шмыгаю носом, готовый утонуть в сочувствии моей лучшей подруги.       Стэйси долго и низко свистит.       — Он звучит совершенно невозможным.       — О, — мрачно соглашаюсь я, — он абсолютно такой. — К сожалению, для Стэйси «невозможный» — это высший комплимент, так что облегчения я не чувствую. — Хочешь знать самое худшее?       — Ты же знаешь, что хочу.       — Вчера он был в моей машине, и когда я уезжал от него сегодня утром, я завёл двигатель, стёкла запотели, и… он нарисовал это маленькое сердце на моём окне.       Стэйси ошеломлена. Или, возможно, смеётся так сильно, что не может издать ни звука.       — Я даже не знаю, с чего начать, — говорит она, когда наконец может говорить. — То есть, ты остался у него ночевать, пустил его в свою машину, а теперь говоришь, что позволяешь ему рисовать сердца на твоих чёртовых окнах… Мне кажется, я тебя больше не знаю.       — Это всё ещё не самое худшее, — ною я.       — Есть ещё? Энт! Ты должен был предупредить, что для этого разговора понадобится вино.       Наступает тишина, пока я собираюсь с духом.       — Оно всё ещё там, Стэйс. Сердце. Оно всё ещё на моём окне. — Я стону от стыда. — Я не стёр его.