Поэзия на льду/Poetry On Ice

      Энт Декер       Робби Макгвайер сегодня в каком-то странном настроении. Он весь день без остановки пишет мне. Тот факт, что он мне не бойфренд, кажется, до него вообще не доходит.       Сообщения начались ещё до того, как я встал, и с тех пор не прекращались. Он писал мне в аэропорту. В самолёте. В автобусе. В холле. Сначала его сообщения были милыми, настолько, что у меня аж зубы сводило от приторности, но с каждым часом они становились всё грязнее, и в итоге я просто не смог устоять — меня завело до безумия.       Мы в гостиничном номере в Далласе. Скучная, неинтересная комната с таким же скучным видом.       Это, кстати, вид из окна.       А вот вид внутри комнаты далёк от скучного.       Глаза Робби горят, потемнев от желания. Его член стоит колом, и он даёт мне понять, что это теперь моя проблема. Он смотрит на меня, одновременно притягивая и отталкивая. Дверь закрыта. Мы одни. Он уже снял футболку и стоит посреди комнаты с голым торсом, вне зоны досягаемости. Он заставил меня смотреть, как расстёгивает ширинку, отходя, когда я пытался приблизиться. А теперь заставляет наблюдать, как его пальцы скользят под пояс джинсов. Они медленно движутся слева направо, от чего его голова запрокидывается, а веки наполовину прикрываются.       Когда он вытаскивает руку из штанов, то показывает, что нашёл там — серебристую ниточку предэякулята, на которой написано моё имя.       Это сводит меня с ума.       — Не будь такой шлюхой, Макгвайер.       Я хочу, чтобы это прозвучало как приказ, но получается скорее как мольба. «Пожалуйста, не надо, — умоляет что-то глубоко внутри. — Не заставляй меня терять контроль». Мой голос дрожит и срывается, как уже бывало, позволяя худшей части моей натуры выйти наружу и заполнить все трещины. Мой тон, вместо того чтобы остановить его, только подстёгивает. Он подносит пальцы ко рту, внимательно их рассматривает и облизывает, прежде чем снова опустить руку к поясу. Это так заводит, что моё зрение сужается, превращаясь в туннель, пока Робби Макгвайер не становится единственным, что я вижу. Его движения медленные и намеренные. Продуманные. Рассчитанные на реакцию.       — Прекрати это сейчас же, — предупреждаю я, чувствуя, как моя человечность ускользает.       — Или что? — это даже не улыбка, а грех, завёрнутый в красивый бантик.       — Я предупреждаю, принцесса, веди себя прилично, или я порву на тебе одежду и накажу.       — Как?       Блядь, да где у этого человека инстинкт самосохранения?       — Я швырну тебя на кровать. Жёстко. Так, что ты отскочишь. Лицом вниз, жопой вверх… — когда моя угроза не вызывает ничего, хотя бы отдалённо напоминающего негативную реакцию, я удваиваю ставки. — Я прижму тебя и накину одеяло на голову, чтобы не видеть твоего лица. Натяну его так, чтобы оно закрыло спину, а другим накрою ноги. Единственное, что я оставлю открытым, — это твою персиковую попку… — я делаю глубокий вдох, чтобы взять себя в руки. Не помогает. — И когда я отшлёпаю её, укушу и съем столько, сколько захочу… — во мне происходит очередной сдвиг. Тёмный. Последний. Тот, что превращает меня из человека в зверя. — Я буду использовать её как флешлайт. Трахну и наполню спермой, а потом перевернусь и усну, и это не я буду спать на мокром пятне.       Он вскидывает брови. Если он пытается изобразить пуританское негодование, то у него это плохо получается.       — Быстрый вопрос, — говорит он, пока я пытаюсь отдышаться. — Где мне записаться на такое обращение?       Этого достаточно. Я делаю два быстрых шага в его сторону и делаю именно то, что обещал. Его джинсы и носки оказываются на полу за секунды, а трусы — в моих руках, порванные по швам. Он поворачивается, будто собирается сбежать. Он играет. Я — нет. Он быстр, но на этот раз я быстрее. Я хватаю его сзади, тащу к кровати, поднимаю и швыряю на матрас. Он смеётся, когда приземляется.       Я срываю одеяло с кровати и грубо накидываю ему на голову и спину, как и обещал. Затем стаскиваю простыню и накрываю ему ноги, подтыкая её прямо под округлость задницы. Я не спешу, аккуратно укладываю его так, как мне хочется, разглаживая бельё, пока он не оказывается полностью укрыт — от макушки до пят, от ложбинки между ягодицами до изгиба его потрясающей задницы.       Единственное, что остаётся видимым, — это два холмика его поистине исторической попки. Вид этого заставляет меня дрожать. Для меня идея выставить мужчину вот так, для моего использования, — это запретное удовольствие, о котором я мечтал столько, сколько себя помню. Мне нравится сама идея.       Её неправильность.       Её правильность.       Никто, кроме Макгвайера, никогда не проникал мне под кожу настолько глубоко, чтобы спровоцировать на такое.       Я опускаюсь на живот и, как леопард, подползаю к кровати, пока не оказываюсь в V-образном промежутке между его ног, моё лицо — всего в паре дюймов от его обнажённой кожи.       — Какая красивая игрушка, — мой голос звучит как у безумного незнакомца.       Под одеялом раздаётся тихий смешок, который подстёгивает меня.       — Это моя игрушка, да? Ничья больше. Только моя… потому что я не люблю делиться.       — Твоя, — говорит Макгвайер с сексуальным хихиканьем, от которого его щёки дрожат.       — Игрушки не разговаривают, — говорю я, поднимаясь на локоть и шлёпая его по правой ягодице.       Удар приземляется с эхом, заставляя его задницу дрожать, как желе.       Признаю, мои когнитивные функции сильно снижены, и, возможно, именно поэтому я так заворожён тем, как его плоть реагирует. Настолько, что чувствую необходимость шлёпнуть его снова. И ещё раз. Каждый раз он визжит и смеётся, и, клянусь Богом, в моём мозгу есть целая область, которая загорается, когда Макгвайер издаёт этот счастливый звук.       Я шлёпаю его снова и трясу его задницу обеими руками, громко улюлюкая, когда она колышется. Я сжимаю его ягодицы, большие, мясистые пригоршни, которые быстро розовеют.       Мне это нравится.       Мне нравится видеть свой след на нём.       Настолько нравится, что я оставляю ещё один, и на этот раз — зубами. По следу на каждой половинке, наблюдая, как отпечатки клыков и резцов оставляют красный узор на его коже. Как только след появляется, я нежно провожу по нему пальцем.       Потом целую.       Потом лижу.       И вдруг я начинаю целовать и лизать любую часть его тела, до которой могу дотянуться. Я раздвигаю его и ласкаю языком его отверстие. Я целую его задницу, как будто это рот. Поливаю её лубрикантом, работаю над ней пальцами, целую, шлёпаю и кусаю снова и снова.       Он стонет, но всё это чёртово время он не перестаёт смеяться. Именно этот тихий, хриплый смешок, доносящийся из-под одеяла, окончательно меня добивает.       Как бы мне ни нравилось то, что я делаю, как бы сильно я этого ни хотел, к своему удивлению, я понимаю, что хочу чего-то ещё большего.       Я срываю одеяло и ахаю, когда вижу это: красивое лицо Макгвайера. Оно розовое и помятое, вдавленное в матрас. На щеке остались тонкие линии от складок. Его зубы белоснежные. Большие и полностью обнажённые. Он улыбается так широко, что глаза почти закрыты.       — Что случилось с использованием меня как флешлайта? — спрашивает он, моргая от внезапного света.       Я хлопаю его по бедру, чтобы он подвинулся. Занимаю освободившееся место, ложусь на спину и смазываю свой пульсирующий член.       — В следующий раз, — обещаю я. — Использую тебя как флешлайт в следующий раз. Сейчас я хочу, чтобы ты сел ко мне на колени и скакал, как принцесса, которой ты и являешься.       Мне не нужно повторять дважды.