Поэзия на льду/Poetry On Ice

      Робби Макгвайер       Я полон.       Я так полон.       Единственное, что я чувствую, — это наполненность. Растяжение, глубокое, тянущее чувство внутри. В моей заднице огромный член, и единственное, в чём я уверен, — я не хочу, чтобы это прекращалось.       Энт двигается, толкается медленно и глубоко. Он прислонился к изголовью, а я сижу на нём верхом. Я обхватил его шею руками, пальцы вцепились в его волосы, и я двигаюсь вместе с ним.       Всё началось с безумия, но теперь темп замедлился. Теперь я скорее вращаю бёдрами, чем подпрыгиваю. С каждым движением я чувствую это всё сильнее. Всплеск давления. Сладостное тепло и лёгкое жжение. Изгиб его члена снова и снова попадает в ту самую точку, посылая долгие, непрерывные волны удовольствия через всю мою задницу.       Это настолько приятно, что я не знаю, сколько ещё смогу выдержать. Я хочу сдаться. Хочу броситься в пропасть. В темноту, которая заставляет забыть собственное имя. Но я не делаю этого. Не могу, потому что глаза Энта открыты, они привязывают меня к этой реальности, и я не могу отвести взгляд.       Я остаюсь так, с ним, глядя в его глаза, пока он не стонет:       — Ты близко?       Я отвечаю, откидываясь назад, кладя руки на его колени и выгибая спину. Он берёт мой член в руку и плотно обхватывает его. Он не двигает рукой слишком сильно, скорее позволяет движениям моих бёдер быть источником моих мучений. Моего страдания. Моего бесконечного удовольствия.       — Близко, — задыхаюсь я, бросаясь вперёд, чтобы поцеловать его и прошептать секреты моего оргазма в его широко открытый рот.       Он позволяет мне.       Мало того, когда он начинает трястись, дёргаться и наполнять меня собой, он шепчет свои собственные секреты в ответ.       Это первый раз, когда я кончаю с открытыми глазами. Его глаза тоже остаются открытыми. Тёмные сферы оживают, галактики формируются и расширяются, и в самой глубокой, самой тёмной их части я вижу что-то. План. Карту. Чёткий контур всей моей оставшейся жизни.       Никто из нас не двигается, пока он не становится мягким и не выскальзывает из меня. И никто из нас не говорит ни слова, даже я.       Мы лежим, сплетясь руками и ногами, и когда начинаем чувствовать судороги от неудобной позы, он перекатывается на живот, вытягивая ноги, чтобы избавиться от спазма в икре.       Я лежу рядом с ним и рассматриваю цветной холст его кожи. Она прекрасна. Неожиданна и странно прекрасна, как и он. Я нежно провожу пальцами по линиям его татуировок. Не спешу с розами, следуя за хитросплетением каждого лепестка. Я впитываю каждую деталь. Каждый цвет. Каждый оттенок чёрного. Каждый позвонок.       — Мне нравится эта, — говорю я, целуя изображение ласточки на его левом плече. — И эта. — Я целую каждую розу по очереди. — И эта тоже. — На этот раз — гадюка, обвивающая его позвоночник. Вместо поцелуя я обвожу её контуры кончиком языка. — Я всегда хотел татуировку, — мечтательно говорю я, не ожидая ответа.       — Правда? Почему тогда так и не сделал?       — Эх, не знаю. Наверное, потому что никогда не мог придумать что-то, что будет нравиться мне вечно.       — М-м, — бормочет он.       Это скорее подтверждение того, что он меня слышит, чем согласие. Судя по его лицу, сон почти одолел его.       Я тяну его за плечо, перекатываю на бок и прижимаюсь к нему всем телом. Впервые я — большая ложка, а он — маленькая. К моему удивлению, он совсем не сопротивляется. Просто вздыхает с фальшивым раздражением.       Я знаю, что сон зовёт, но не хочу, чтобы этот момент закончился.       — Думаешь, ещё сделаешь себе тату? — спрашиваю я, прежде чем чары, сделавшие его сонным и покорным, рассеются.       — Не знаю. Думаю, моя спина закончена. Не думаю, что там чего-то не хватает.       Ну что ж.       — О нет, она никак не может быть закончена. Я только что провёл тщательное исследование, и там явно чего-то не хватает, — говорю я, обнимая его и сжимая пальцы на его груди так крепко, что чувствую, как напрягаются его рёбра. — Там явный пробел.       — М-м-м, и что же это?              Я целую его шею, плечо и снова шею.       — Слова «Собственность Робби Макгвайера».       Он тихо выдыхает:       — О, Господи, — а затем говорит: — Спи, принцесса. Ты бредишь.       — Ладно, — соглашаюсь я, — я усну. Но только если ты кое-что для меня сделаешь.       Он снова стонет, на этот раз громче и дольше.       — Что ты хочешь, чтобы я сделал, и сколько это будет мне стоить?       Я крепче прижимаю его к себе.       — Скажи мне, что ты счастлив.       Он замирает в моих объятиях. Молчит так долго, что я думаю, он уснул.       Когда он наконец говорит, его голос настолько тихий и далёкий, что я не сразу понимаю, было ли это на самом деле.       — Я счастлив, Робби.