Поэзия на льду/Poetry On Ice

      Робби Макгвайер       Я моргаю, и туман из цветов медленно обретает чёткость. Пара тёмных глаз, широко раскрытых и диких, смотрит прямо в мои, а тяжёлая рука лежит на моей груди. Я оглядываюсь и вижу море зелёных джерси. Меня окружают игроки команды-соперника. Я всё ещё на льду. Я был в отключке недолго.       Энт — первый из нашей команды, кто добирается до меня.       — Робби! — кричит он снова и снова, пока я не заставляю себя на нём сосредоточиться. Он крепко держит мой шлем обеими руками, не давая мне двигаться. — Ты в порядке, малыш?       Через секунды вокруг меня уже судьи, медики и ребята из «Гадюк».       — Освободите место, — говорит Ладди, когда он и Боди оттесняют игроков.       Энт не сдвигается ни на дюйм.       — Я в порядке, — говорю я. — Дайте встать.       — Даже не думай, — предупреждает Энт, и его слова тут же подхватывают как минимум двое медиков.       — Я сказал, что в порядке! — повторяю я, когда меня привязывают к носилкам, и ещё раз, когда уносят со льда.       Ну и дерьмо. Я провёл часы в скорой, они сделали все возможные тесты и, конечно, я оказался прав. Я в порядке.       Как я им и говорил.       Я играю в хоккей почти двадцать лет. Поверьте, я знаю, что такое лёгкое сотрясение, когда оно у меня есть.       Я едва успел на самолёт. Клянусь богом, если бы я пропустил рейс, я бы впал в депрессию.       Боди и Ладди сидят через проход от меня, а Джош — рядом. Они все следят за мной, как ястребы, и вскакивают на ноги, стоит мне только попытаться достать что-то с багажной полки.       — Да, тренер, — щебечу я, когда мы приземляемся в Сиэтле, — у меня есть, где остановиться, и нет, я не буду один. Я еду на ночь к родителям. И да, я не за рулём. Ладди отвезёт меня. Мои родители будут ждать.       Это не первый раз, когда я это говорю. Скорее, десятый.       Я знаю, все просто пытаются обо мне позаботиться, но я ненавижу такое внимание, и, честно говоря, я совершенно в порядке. У меня едва болит голова.       Всё, чего я хочу, — это добраться домой, лечь на свой новый диван и посмотреть конец игры в тишине и покое, чтобы никто не спрашивал, в порядке ли я, и не говорил, что мне делать.       Звонит дверной звонок. Громкий, раздражающий звук напоминает мне, что я давно собирался заменить его на что-то, что не звучит, как плохо сыгранные волынки.       Я игнорирую его. Я именно там, где хочу быть — на диване, укрытый пушистым одеялом, с пакетом льда на лбу. Я не собираюсь двигаться ни по какой причине.       Он звонит снова.       И ещё раз.       Я ругаюсь, поднимаюсь и, морщась от боли в рёбрах, топаю к двери, таща за собой одеяло.       Я распахиваю дверь и тут же делаю шаг назад.       Не уверен, кого я ожидал увидеть, но, если бы задумался, Боди был бы главным подозреваемым. Или, может, даже тренер, судя по тому, как тот суетился.       Но это не они.       Это Энт. Он стоит у моей двери с мрачным выражением лица и тонкими морщинками обвинения в уголках глаз.       — Что ты здесь делаешь? — требовательно спрашивает он.       — Я… я здесь живу.       Он берёт меня за плечи, мягко отодвигает в сторону и заходит внутрь, бросая на пол спортивную сумку.       — Я слышал, как ты говорил тренеру, что едешь к родителям, но я знал, что ты этого не сделаешь. У тебя было то самое лицо, которое ты делаешь, когда собираешься быть невыносимым.       — Я в порядке, — цежу я сквозь зубы.       — Черта с два ты в порядке. А теперь тащи свою задницу на диван и не двигайся, пока я не скажу.       — Я и был на чёртовом диване, пока ты не позвонил в чёртов звонок, — ворчу я, возвращаясь в гостиную.       Я злюсь, что мной командуют. А ещё улыбаюсь так сильно, что приходится поднять одеяло, чтобы скрыть нижнюю половину лица.       Энт заказывает слишком здоровую еду — с высоким содержанием белка и овощей — из ресторана, который использует только органические продукты. Когда еда прибывает, он подаёт мне её с большим стаканом воды и с мрачной решимостью следит, как я ем и пью.       Он заставляет меня разблокировать телефон и отправляет от моего имени сообщение команде, — что мне нужно отменить ужин завтра вечером. Я бы поспорил, но чувствую, что если не сделаю это добровольно, он просто заберёт мой телефон и сделает это сам.       Он позволяет мне смотреть игру ровно до того момента, когда я получаю последний удар, а затем выключает телевизор.       — Я хочу посмотреть конец игры, придурок! — кричу я. — Это единственная причина, по которой я смотрю!       Мои слова повисают в пустоте. Меня провожают в спальню и наблюдают, как я чищу зубы, примерно так же, как следили за тем, как я ел.       — Спать, — говорит он, указывая на кровать. — Без споров и без глупостей. И надень штаны.       — Без глупостей? Кто, чёрт возьми, на это согласился? — ною я, но, вопреки здравому смыслу, надеваю штаны. Когда я одет, то угрюмо откидываю одеяло и ложусь.       Он не торопится, готовясь ко сну.       — Если ты надеялся, что я усну к тому времени, как ты ляжешь, то шутка удалась, — говорю я, когда он наконец скользит под одеяло. — Я даже не устал.       Это ложь. Маленькая, но ложь. Я чувствую себя так, будто меня переехал грузовик, и так измотан, что тяжело держать глаза открытыми.       Я стискиваю зубы, чтобы подавить зевок, и прижимаюсь к Энту, подтягивая одеяло и укутывая его плечи. Я кладу голову в ямку между его шеей и подушкой и позволяю своей руке блуждать по его груди.       — У-у, — говорит он, когда я добираюсь до его живота. — Я серьёзно. Никаких глупостей, принцесса. Тебя сегодня здорово потрепали. Последнее, что тебе нужно, — это подвергать себя ещё большему стрессу.       — Но мне нравится такой стресс, — ною я. — Он мне полезен. Прочищает пазухи.       — Твои пазухи тут ни при чём.       Я ожидаю, что он отчитает меня ещё больше, но он этого не делает. Он сдерживает смешок и обнимает меня. Когда становится тихо и темно, он слегка целует меня в лоб.       — Спи, малыш, — шепчет он. — Я проверю тебя через два часа.       — Я в порядке.       Это последнее, что я говорю, прежде чем вырубиться.       Он будит меня в два часа ночи и заставляет ответить на обычные вопросы.       — Как тебя зовут? Какой сегодня день? Знаешь, где ты?       — Я Робби Макгвайер, лучший форвард в истории «Гадюк». Сейчас субботняя ночь. То есть… раннее воскресное утро. И я дома, в постели со своим парнем.       Он пропускает мимо ушей слово «парень», но дальше сдержаться не может.       — Лучший левый форвард, — твёрдо поправляет он.       Я ворочаюсь, мне то жарко, то холодно из-за штанов и того, что Энт не внутри меня. Как бы ни было противно это признавать, у меня немного болит голова, и в мыслях туман. Я ещё и капризничаю.       — Не надо было меня будить, придурок. Теперь я не могу снова заснуть.       Слышен заметный вздох. Длинный выдох.       — Иди сюда, — говорит он, переворачивая меня на спину.       — Что ты собираешься со мной сделать?       Улыбка, та, что почти на всю голову, возвращается.       — Тебе повезло, что этот кусок дерьма пытался тебя сегодня обезглавить, знаешь? — я фыркаю на это. — Если бы не он, у тебя не было бы ни малейшего шанса пережить этот день, не почувствовав моей ладони на своей заднице. Ты вёл себя плохо, малыш. Слишком требовательный и навязчивый. Ты так всё усложняешь, что мне трудно вспомнить, почему на нас вообще надеты штаны.       Я счастливо булькаю и пытаюсь его обнять. Он прижимает мои запястья к кровати. Мягко. Так нежно, что это похоже на то, как он впервые готовил меня к сексу. Мне это нравится.       — Закрой глаза, — говорит он.       Я не хочу, но он проводит кончиками пальцев по моему лицу, над глазами, заставляя их рефлекторно закрыться. Я бы их открыл, но он продолжает целовать моё лицо, что усложняет задачу. Он целует мои щёки, потом веки, потом губы, потом снова веки. Его рука на моей груди, ладонь плоская, водит большими медленными восьмёрками, согревая сердце.       Когда я так расслаблен, что не смог бы открыть глаза, даже если бы захотел, он ложится рядом и нежно проводит пальцами по моим волосам.       Он будит меня в четыре и снова в шесть. Каждый раз задаёт те же вопросы. В четыре я даю те же ответы, что и в два. В шесть я опускаю часть про «лучшего форварда», потому что мне так чертовски нравится, как он реагирует, когда я называю его своим парнем, что не могу дождаться, чтобы сказать это снова.       Ему нравится, когда я это говорю. Я знаю. Я вижу это по тому, как его дыхание замирает прямо перед тем, как я произношу это слово, и вырывается наружу, когда он его слышит.       — Спасибо, Энт, — бормочу я, когда он заканчивает целовать мои веки, гладить грудь и устраивается рядом, чтобы перебирать мои волосы. — Это лучшее сотрясение, которое у меня когда-либо было.