Поэзия на льду/Poetry On Ice

      Энт Декер       Боди догоняет меня после тренировки, делая полтора шага на каждый мой.       — Так, — говорит он, запыхавшись, — я слышал, ты едешь к Макгвайерам на Рождество.       — Что? Нет. — Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему. — Я не еду к Макгвайерам на Рождество. С чего бы я?.. Слушай, нет. Ни за что на свете…       Боди, похоже, знает что-то, чего не знаю я. Или у него тот же талант, что и у Макгвайера, — смотреть на меня так, что вокруг начинают происходить странные вещи.       — Ну, Робби говорит, что ты едешь, и мистер Макгвайер уже повесил для тебя рождественский носок, так что…       Похоже, в мире Боди Томса рождественский носок, набитый подарками, имеет силу закона. Совершенно вымышленного закона, конечно, но, судя по всему, определяющего мои планы на двадцать пятое декабря.       Я глубоко обеспокоен, но сложно сосредоточиться на этом, потому что Боди, блин, не умолкает.       — В общем, рад, что застал тебя, — говорит он. — Хотел поговорить с тобой перед Рождеством кое о чём важном. Это насчёт Бет. Сестры Робби. М-м... так вот, Робби не знает, но она мне нравится.       — Правда?       — Да, я… ну, слово «нравится» — это не совсем то. Я влюблён в неё с двенадцати лет. Тогда я её и встретил. — Его глаза стекленеют настолько, что, будь я добрее, отвёл бы его в сторону и сказал, что он выглядит глупо. — Я был в седьмом классе. Однажды после тренировки зашёл к Робби, и вот она, стоит на лестнице, смотрит на меня сверху вниз. Волосы распущены, на ней был этот пастельно-розовый свитер, и…       — Разве это не нарушение братского кодекса — влюбляться в сестру друга? Потому что я уверен, что это строго запрещено.       — Ну, да, нет, это так, но… технически, братский кодекс гласит, что если ты знаешь парня больше двадцати четырёх часов, его сестра для тебя под запретом, если только ты на ней не женишься. Так что… всё в порядке, понимаешь? Всё нормально. — На его лице появляется глупая улыбка, и он понижает голос до заговорщического шёпота. — Потому что я женюсь на Бет.       — Ага. — Я задумчиво киваю. — И что Бет думает по этому поводу? Она в курсе?       — М-м... нет. Она ещё не знает. Это… сюрприз.       — Надеюсь, она любит сюрпризы. — Я снова его осматриваю. Он говорит чуть быстрее обычного, брови вздёрнуты. Он кажется нервным. — Почему ты вообще мне всё это рассказываешь?       — Потому что… ну, вот в чём дело, Декс. Я знаю, мы никогда не были особенно близки, но мы братаны. По крайней мере, я так думаю. И я просто хотел, чтобы ты знал, как я отношусь к Бет, и хотел сказать… пожалуйста, не влюбляйся в неё. Ну, ты можешь любить её как человека, она классная, так почему бы и нет? Конечно, можешь, но, пожалуйста, не влюбляйся в неё по-настоящему.       Это обязательство я могу дать без сожалений, так что соглашаюсь.       — Хорошо, не влюблюсь.       — Нет, нет, тебе нужно отнестись к этому серьёзно. Нельзя просто так это говорить. Тебе нужно подготовиться к встрече с ней, потому что, клянусь, Энт, эта девушка, Боже, она прекрасна.       Я снова смотрю на Боди, на этот раз с непреодолимым чувством жалости.       И сострадания.       Мне его искренне жаль.       Наши вкусы могут отличаться, но, чёрт, я его понимаю.       Я слишком хорошо знаю, что может сделать с мужчиной уязвимость перед красотой Макгвайеров.

***

      — Ты совсем охренел?       Я только что приехал к Робби. Без приглашения. Прямо с тренировки. Припарковался на улице, и впервые мне совершенно всё равно. Я врываюсь внутрь, прежде чем он успевает полностью открыть дверь.       — Ты сказал Боди, что я поеду к твоим родителям на Рождество? Какого хера, Макгвайер? Зачем?       Его брови сдвигаются.       — Потому что ты едешь. Мы же это обсуждали.       Ладно, ладно. Успокойся. Не паникуй. Не смотри прямо на него. Просто спокойно объясни ему.       — Робби, — говорю я, понижая голос, чтобы скрыть ужас, — я не могу провести Рождество с твоей семьёй.       Он смотрит на гроздь зелёного винограда в руке, прислоняется к арочному проёму и, отрывая ягодку, задумчиво отправляет её в рот.       — Почему?       — О, ну, знаешь, по сотне причин.       — Назови одну.       Я не парень для отношений. То, что между нами, должно быть простым. Я не лажу с родителями и с людьми в целом. Мы оба глубоко в шкафу, насколько я понимаю. Это лишь несколько.       — Потому что твоим родителям я не понравлюсь, — слышу я собственный голос, удивлённый этому признанию. — Я годами был мудаком по отношению к тебе, Робби. Я не могу просто появиться у них на пороге и вести себя так, будто ничего не было.       — О, — он машет рукой, — не переживай. Я уже всё им объяснил.       — Ч-что ты им сказал?       Он отправляет в рот ещё одну виноградину.       — Сказал, что ты завидовал моему таланту. Что чувствовал угрозу, но теперь всё в порядке, потому что ты извинился, и мы пошли дальше.       Охренеть.       — Ты что сделал?       — Пожалуйста, просто придерживайся этой версии, когда встретишь их.       Шок — чувство, которое я испытываю нечасто, но сейчас это именно оно.       — Я не собираюсь говорить, что завидовал тебе.       Он задумчиво смотрит на меня.       — Думаю, тебе стоит. Это может пойти тебе на пользу.       Я закрываю глаза и говорю медленно и отчётливо:       — Я скорее умру, чем скажу, что завидовал тебе, понятно? Скорее выберу костюм, гроб и умру.       — Хм, — он сжимает губы. — Ну что ж, будем надеяться, что того, что произошло в конце нашей последней игры, будет достаточно, чтобы они тебя простили.       Я замираю, надеясь, что ослышался. Но нет. Конечно, он посмотрел остальную часть игры. Он же Макгвайер. Когда он хоть раз давал мне спуску? Жар поднимается по шее, сдавливая горло.       — Они видели, что ты сделал после того, как я получил травму, Энт, так что ты заработал очки.       Я тоже смотрел игру. Смотрел снова и снова, пытаясь убедить себя, что всё было не так уж плохо. Но это было так. Камеры были повсюду. Был чёткий кадр моего лица прямо перед тем, как я это сделал. Я никогда не видел себя таким. Я следил за игроком, который ударил Робби. Зелёный номер три. Мои глаза были чёрными от ярости.       Я выглядел опасным.       У меня планка упала.       Я пересмотрел все записи. Все одинаково плохи. Как только номер три получил шайбу после того, как Робби увезли со льда, программа атаки была запущена. Я был ракетой. Ракетой необузданной ярости, направленной прямо на того, кто причинил вред Робби.       Я взорвался при столкновении. Я никогда не бил никого так сильно. Он ударился о борт. Его руки разлетелись, клюшка с грохотом упала на лёд. Это едва утолило мою ярость.       Драка была катастрофой. Я сбросил перчатки и оказался там, где никогда не был раньше. Вне контроля. В месте, где я видел только Робби, лежащего без сознания. В месте, где впервые в жизни я не сдерживал удары. Ни капли.       Я был вне себя, но парни меня поддержали. Все. Вся команда без вопросов вступила в драку.       Это была бойня. Остаток игры я провёл на скамейке штрафников. Хуже всего то, что я не жалею об этом. Ни капельки.       Даже сейчас, когда я прекрасно понимаю, что Робби знает, что я сделал. И почему. Он кладёт в рот ещё одну виноградину, зажимает её между передними зубами и предлагает мне. Я беру её, выхватывая языком из его рта, и трачу на это гораздо больше времени, чем требуется. Он прижимает меня к себе, пока я жую, и начинает целовать в шею.       — Это было очень романтично, Энт.       - Это не было романтично. Это было ненормально.       Он ухмыляется, как чёртов идиот. Как тот, кто не отличает верх от низа. Как тот, кто такой же ненормальный, как и я.       — Именно это и сделало это таким романтичным, малыш.       Он снова целует меня, его губы такие сладкие и тёплые, что я забываю о своём гневе. Забываю, где я. Забываю обо всём, кроме ощущений, вкуса и запаха Робби Макгвайера.       — Итак, — говорит он, когда мы отрываемся друг от друга, — ты когда-нибудь расскажешь мне, почему ты стал таким придурком и нёс всякую чушь обо мне? Потому что я думал, мы были друзьями. Когда мы познакомились в том лагере, я думал, мы отлично ладим. Я много думал об этом и знаю, что, должно быть, сделал что-то, что тебя разозлило, но так и не понял, что именно.       Должно быть, я всё ещё пьян от поцелуя. Или от того, что он стоит так близко, а его лицо и глаза такие открытые. Такие честные, полные надежды и чертовски понимающие.       — Я был дерьмом, понимаешь? Я и сейчас дерьмо, но тогда, наверное, был ещё бо́льшим дерьмом.       Он ничего не говорит. Просто смотрит на меня своими глазами. Орехово-зелёными глазами, которые плавят кости и мозг. Я делаю глубокий вдох и твержу себе, что не буду этого говорить, но это бесполезно. Я уже знаю, что скажу, потому что этот мужчина делает меня слабым. Настолько, что какая-то часть меня на самом деле хочет услышать, как я говорю ему такую глупость.       — Это был не ты. Это был я. В том лагере были скауты, помнишь? В последний день? Их было трое. Они были там, чтобы наблюдать за мной.       Он прищуривается, пытаясь вспомнить. И вспоминает.       — Я помню.       — Это было самое важное, что когда-либо со мной случалось. В тот момент я был уверен, что это мой шанс. Мой единственный шанс на жизнь, которую я хотел. И я всё испортил. — Я смотрю себе под ноги и качаю головой. Даже сейчас, спустя столько времени, не могу поверить, что это произошло. — Я всё испортил из-за тебя.       — Из-за меня? — его глаза округляются от недоверия. — Что я сделал?       — Это была не твоя вина. Я же сказал. Моя. Я испортил самую важную игру в своей жизни из-за парня из другой команды. — Я пытаюсь посмотреть ему в глаза, но не могу. — Светловолосого парня. Красивого светловолосого парня. Левого нападающего, который двигался как ветер.       Его рот приоткрывается, он быстро моргает. В глазах по-прежнему вопрос. Большой вопрос. Я умираю внутри, но я зашёл так далеко.       — Я не мог отвести от тебя глаз, Робби, и ненавидел себя за это.       Он обнимает меня за шею, слегка прижимаясь, чтобы между нами было достаточно места и я мог его видеть. Или настолько ясно, насколько вообще могу его видеть с этим лицом и тем, как от него отражается свет.       — Я же говорил, что я дерьмо, — говорю я, роняя голову ему на плечо. — Ничего страшного, если ты злишься. Я понимаю. Я заслужил.       — Может быть, я разозлюсь позже, но сейчас… я не знаю… я думаю, что это тоже отчасти романтично.       Он отпускает меня, кладёт последнюю виноградину и веточку на столик. Криво улыбается и одним лёгким движением спускает штаны.       — Ты что, по-твоему, делаешь?       — Снимаю штаны, — говорит он, вышагивая из них и пожимая плечами. — Приходится. Как ещё ты собираешься засунуть в меня свой член?       На нём всё ещё та футболка с V-образным вырезом, что была на новоселье. Наполовину обнажённый, наполовину одетый. Сочетание ткани и кожи сбивает с толку. И убийственно сексуально, и так чертовски мило, что хочется протянуть руку и прижать его к себе.       — Что я тебе говорил насчёт того, чтобы не подвергать себя нагрузкам? У тебя сотрясение, Робби. Тебе запретили тренировки на две недели. Вчера ты так жёстко влетел в лёд, что твой мозг буквально прыгал внутри черепа, пока ты не вырубился.       — Я знаю, знаю, но послушай хоть секунду!       Он проводит пальцами вдоль переносицы и вытирает пот со лба. Я уже достаточно хорошо его знаю, чтобы понимать — ничто из того, что я скажу, не остановит его.       — А что, если мы поднимемся наверх и усадим меня на гору подушек? Расположим их вокруг, как трон. Я лягу на спину с разведёнными ногами и вообще не пошевелюсь. Клянусь! Просто буду лежать и принимать всё, что ты мне дашь. Никакой нагрузки.       — Ни в коем случае, — говорю я. — Без секса как минимум сорок восемь часов.       — По-че-му-у-у?       — Ты знаешь почему. Повышение кровяного давления — вот почему.       — Ну а как насчёт короткого сна с кучей объятий?       — Да твою ж мать, — бормочу я, следуя за ним вверх по лестнице.