Глава 31
22 октября 2025 г., 14:55
Энт Декер
Это ошибка. Чем дольше я стою у входной двери Макгвайеров, не решаясь нажать на звонок, тем яснее это понимаю. Сочельник. Прошло пять дней с тех пор, как Робби получил сотрясение, и четыре — с тех пор, как он сказал, что мне не обязательно проводить Рождество с его семьёй.
Его точные слова были: «Тебе не обязательно приходить, Энт. Я хочу провести праздники с тобой, но даю тебе «выходной», потому что моя семья меня знает. Реально знает, так что я не могу исключить, что они увидят нас вместе и поймут, что к чему. Если придёшь, я сделаю всё, чтобы скрыть это, но не могу обещать, что они не заметят, как я на тебя смотрю, и не поймут, кто ты для меня».
У меня было достаточно времени, чтобы обдумать его слова. И всё же я здесь, уставившись на вычурный венок ручной работы, с мешком подарков для людей, которых не знаю, на одном плече и огромной, плохо замаскированной ар-деко лампой в руках. Даже обёрнутая в два рулона бумаги, она выглядит ровно так, как есть.
Боди появляется рядом. Он тащит свой мешок с подарками и дышит ещё тяжелее, чем тогда.
— Эй. Ты как? Я в порядке. Как я выгляжу? Нормально?
Боди выглядит неплохо, особенно если вам нравятся натуралы с мордашкой плейбоя и энергией лабрадора. Он слегка приоделся и бледен от стресса. И, лично мне кажется, усы ему не идут, но уже поздно об этом говорить.
— Ты выглядишь нормально, — говорю я. — Просто перестань дышать, как загнанная собака, и попробуй вести себя естественно.
Он кивает, как болванчик, и пытается замедлить дыхание. Становится только хуже.
Робби распахивает дверь, прежде чем я успеваю позвонить. На нём бежевые льняные брюки и тёмно-зелёный лонгслив. Тоже из льна. Мягкая, роскошная ткань, которая облегает его грудь и руки, подчёркивая рельеф мышц и крошечные очертания сосков.
Мне нужно пару секунд, чтобы собраться с мыслями, но как только это происходит, я переступаю порог и оказываюсь в доме, который выглядит и пахнет как декорации к семейному ситкому — имбирными пряниками и глинтвейном.
Макгвайеры вылетают из кухни, чтобы нас поприветствовать. На них колпаки Санты и миссис Клаус, и они излучают энергию пятилеток, объевшихся сахаром. Боди их хорошо знает, так что он готов. Он без колебаний бросается в их объятия. С первого взгляда видно, что эти люди обожают праздники. Меня как-то втягивают в эту суету, и я оказываюсь в центре толкучки. Я бросаю Робби тревожный взгляд, а он шепчет: «Просто плыви по течению».
Всё движение резко прекращается, когда Бет откашливается на лестнице. Она одета как героиня рождественского фильма. Её худи свободного кроя, но облегает узкую талию, под ним — обтягивающий белый топ. Боди был прав. Она абсолютно прекрасна. Длинные тёмно-русые волосы и такие же глаза, как у Робби. Но выражение другое. Глаза Робби — мягкие, бескрайние омуты. Её глаза передают чёткое послание: «Попробуй сунься — и узнаешь».
Стейси бы её обожала. Она одна из тех женщин, у которых всё под контролем.
Рядом со мной Боди начинает проявлять признаки гипервентиляции. Он издаёт ужасный булькающий звук, так что я хлопаю его по спине. Это приводит его в чувство. Он, шатаясь, подходит к Бет, обнимает её, поднимает и кружит. Всё это время он нюхает её волосы, будто не может без них жить. Когда он ставит её на пол, то трижды подряд благоговейно произносит её имя.
Робби бросает на меня понимающий взгляд.
— Видишь? Весело, да?
Вопреки себе, я вынужден признать, что это весело. Или, по крайней мере, было бы, если бы я мог избавиться от незнакомого, неприятного чувства в животе. Что-то вроде тревоги, смешанной со страхом. И надеждой. И, возможно, каким-то томлением.
Это ужасное чувство становится в десять раз хуже, когда я понимаю, что это такое. Я хочу, чтобы эти люди меня полюбили. Все, но особенно Санта и миссис Клаус. Жалкое осознание, от которого меня тошнит. Оно только усиливается, когда я напоминаю себе, насколько это маловероятно. Во-первых, тут вся моя личность, а во-вторых, тот факт, что я обращался с их идеальным сыном как говнюк последние лет пять.
Нас с Боди проводят в гостиную, где мы раскладываем подарки вокруг ёлки. Мистер Макгвайер снуёт на кухню, проверяя ужин, а мы бездельничаем у камина и болтаем. Точнее, болтают Боди и Робби. Бет то включается в разговор, то выпадает, особенно когда речь заходит о хоккее. Каждый раз, когда она отключается, Боди меняет тему.
Это, на самом деле, довольно мило. Этот парень — настоящий подкаблучник.
Доктор Макгвайер тоже время от времени вставляет реплики, но в основном наблюдает, и довольно много времени — за мной.
Тяжесть её взгляда усиливает мою тревогу на двести процентов.
К тому времени как Боди и Робби отправляются на кухню помогать с ужином, я уже комок нервов. Видимо, это написано у меня на лице, потому что доктор Макгвайер спрашивает:
— Ты в порядке, Энт?
— Я просто завидовал, — выпаливаю я, смутно осознавая, что отвечаю не на тот вопрос. — Робби. Ну, знаете, всё, что я говорил. Это была просто показуха, в основном. Для прессы. Кликбейт! И ещё зависть… п-потому что он такой хороший.
Ясно, что мне нужна помощь. Очень много помощи.
Доктор Макгвайер подпирает подбородок рукой и смотрит на меня с серьёзностью, будто ставит сложный диагноз. Она улыбается, когда диагноз готов.
Я не могу точно сказать, насколько всё серьёзно, но, чёрт возьми, кажется, довольно плохо.
У меня начинает потеть задница, и меня охватывает безумное желание выпалить: «Я без ума от вашего сына».
Мне удаётся сдержаться, но с трудом.
— Это был сильный удар, который ты нанёс тому игроку, что вывел Робби из игры на прошлой неделе, — говорит она, когда я уже на грани признания.
Её выражение лица внезапно меняется, глаза светятся озорством, и я вспоминаю слова Робби о его «весёлых родителях».
Она издевается надо мной. Эта женщина издевается надо мной, и на ней при этом надет колпак миссис Клаус.
Признаваться не в чем, потому что она уже всё знает. И я почти уверен, что дело не в том, как хорошо она знает своего сына. Дело во мне. В моём лице, когда я увидел Робби. В том, как я улыбался, когда он меня обнял.
Не то, как он смотрит на меня, нас выдало. А то, как я смотрю на него.
Она спрашивает меня обо мне и моей семье и внимательно слушает, когда я говорю, будто записывает информацию в сейф, будто это важно. Будто это имеет для неё значение.
Она рассказывает о себе и своём муже, каким Робби был в детстве. Говорит, что он был милым мальчиком, который собирал цветы в саду и дарил ей, когда у неё был плохой день. Когда цветов не было, приносил палку. Оказывается, она до сих пор хранит коллекцию этих палок в коробке в подвале.
Рассказывает, что Бет в детстве его била, а когда он стал больше и сильнее, он не подал виду. Продолжал позволять ей побеждать.
— Насколько я знаю, Бет до сих пор думает, что может его одолеть, а он — профессиональный хоккеист, — она смеётся.
— Ну, кто знает? Может, она права, — я усмехаюсь. — Я бы, чёрт возьми, точно не стал с ней связываться.
Да, это я, Энт Декер, использую слово «чёрт возьми» вместо «блядь», чтобы впечатлить маму парня. Господи.
Доктор Макгвайер рассказывает, что Робби бывал в скорой чаще, чем обычный ребёнок, но, оглядываясь назад, она думает, это могло быть потому, что они тащили матрасы в гостиную и все четверо спали внизу после того, как ему накладывали швы.
— Тогда я не понимала, но, возможно, сама провоцировала то поведение, которое пыталась предотвратить. Либо это было потому, что мы с Джоном считали хорошей идеей позволять им кататься с лестницы в картонных коробках.
— Он обожал быть вашим ребёнком, — говорю я ей. — Думаю, иногда ему грустно, что детство закончилось. Иногда он мечтает вернуться в прошлое и провести ещё один вечер с горячим шоколадом вместе с вами.
Её глаза наполняются слезами, и вот, всё официально. Анализы готовы. Доктор Макгвайер и я оба знаем, что моё состояние — терминальное.
Мистер Макгвайер зовёт нас к ужину.
— Мне нужно, чтобы ты меня поддержал в одном вопросе, Энт, — говорит она заговорщически, беря меня под руку. Она выглядит довольной собой, и у меня есть ощущение, что это должно меня насторожить.
— Без проблем, — отвечаю я с энтузиазмом.
Стол выглядит потрясающе. Бордовая скатерть с золотыми блёстками. По центру — роскошная гирлянда из свежей зелени со свечами и ёлочными игрушками. У каждого рядом с бокалом именная карточка. Тот, кто писал мою, нарисовал рядом с именем неумелого маленького муравья.
— Дорогой, — обращается доктор Макгвайер к Робби, — мы с Энтом только что долго обсуждали и оба считаем, что тебе стоит носить шлем с защитной решёткой как минимум четыре недели, когда снова выйдешь на лёд.
Лицо Робби искажается в немом «Что?», пока он ищет на моём лице подтверждение. Не найдя его, он говорит:
— Но, мам, решётка не обеспечивает большей защиты, чем визор.
— Что за чушь. Конечно, обеспечивает. Ты получил удар в подбородок, который был бы заблокирован решёткой. — Она слегка толкает меня локтем. — Это необходимо. Это вопрос здоровья и безопасности.
— Э-э, да, з-здоровья и безопасности, Робби, — запинаюсь я под её ожидающим взглядом.
— Если спросите меня, — продолжает доктор Макгвайер, — это загадка, почему вообще разрешено играть без решётки. Серьёзно, на студенческом уровне игроки обязаны их носить, а потом, когда они становятся профессионалами и всё становится по-настоящему опасным, им вручают этот открытый шлем? Абсурд. Я говорю об этом годами. Ты уже поговорил с тренером, Робби?
— Э-э, нет, мам. Тренер меня не особо любит. Не думаю, что он согласится.
Доктор Макгвайер вздрагивает.
— Не глупи, милый. Ты всем нравишься. Поговори с ним. Скажи, что я буду спокойнее, если не хочешь, чтобы он думал, что это твоя идея, ладно?
Бет фыркает, но маскирует это глотком вина.
— Да, Робби, — говорит она, — скажи ему, что твоя мама хочет, чтобы ты носил шлем с решёткой.
— Я надену шлем с решёткой, если ты наденешь, Робби, — говорит Боди.
Бля. Этот подхалим пытается втереться в доверие к будущей тёще.
— И я тоже, — говорю я с гораздо большим энтузиазмом, чем чувствую.
Доктор Макгвайер явно довольна. Миссия выполнена.
Ужин продолжается без происшествий. Это шумное, декадентское мероприятие, где все говорят одновременно, а затем внезапно начинают слушать друг друга. Макгвайеры двигаются вокруг с лёгкостью, которая говорит о многолетней практике. У них, кажется, есть врождённая способность понимать, когда чьи-то слова важны, а через секунду безумие возобновляется.
Робби прав. Его семья его знает. Потому что он дома такой же, как и со мной, на льду, с фанатами и незнакомцами. Он везде одинаковый. Всегда. Никаких масок. Есть только одна подлинная версия его.
Осознание этого делает невыносимым желание прикоснуться к нему, потому что я чувствую к нему то же самое здесь, с его семьёй, что и когда мы наедине. Чем дольше длится ужин, тем сложнее сдерживаться. Он сидит рядом, так близко, что я мог бы его поцеловать. Впервые в жизни я хочу этого. Хочу обнять мужчину за плечи перед его семьёй. Хочу, чтобы моя рука скользнула по его шее, а когда он улыбнётся, поцеловать морщинки у его глаз, потому что он принадлежит мне, а я — ему.
Я хочу этого так сильно, что моя правая рука непроизвольно тянется к нему.
После ужина Робби предлагает сыграть в настольную игру. Между нами, я бы предпочёл выколоть себе глаза, чем играть в настолки, но что-то в том, чтобы сидеть на полу вокруг столика, слегка подвыпившим, и играть с Робби Макгвайером, не кажется худшим вариантом. Особенно когда он кивает в сторону Боди, пока тот с Бет настраивают игру, и говорит:
— Подожди, Энт. Боди превращается из плюшевого мишки в гризли за две секунды, когда проигрывает. Это нереально. Будто совсем другой человек.
Может, это вино, но мысль увидеть, как Боди теряет самообладание, довольно заманчива.
Мы выбираем Pictionary, что уже облегчение. Когда родители Робби видят, как распределились команды — Робби со мной, Бет с Боди, — они обмениваются слишком очевидными взглядами, а затем, сославшись на усталость, уходят спать.
Боди на грани безумия от того, что он в одной команде с Бет. Он слишком широко улыбается и слишком громко смеётся. Он пытается уговорить Бет на очень неловкое рукопожатие после каждого очка.
Как ни странно, чем больше мы играем, тем яснее становится, что Бет, кажется, не так уж и против.
Всё быстро выходит из-под контроля. Три профессиональных спортсмена играют в эту игру, так что назвать это «соревнованием» — значит сильно преуменьшить. Даже несмотря на то, что Боди превратился в бешеное существо, есть шанс, что Бет более азартна, чем все мы. Вдвоём они просто невероятны. Алкоголь льётся рекой, художественные способности падают. Каждый раз, когда Бет и Боди выигрывают, их празднование становится всё более проработанным. Теперь это уже просто объятие, для которого нужно немного разбежаться. Боди выглядит всё более ошеломлённым, и каждый раз ему требуется всё больше времени, чтобы прийти в себя. Интересно, что Бет, кажется, не торопится спускаться.
Когда между Робби и Бет вспыхивает спор, и они начинают яростно гуглить правила, я касаюсь руки Боди.
— Чувак, — шепчу я, — думаю, у тебя есть шанс. Попробуй.
— Что? Погоди, серьёзно? Нет, я не могу. Разве?
— Сделай это!
— Как? — его глаза широко открыты от ужаса. — Скажи мне. Мне нужен план.
— Не знаю, приятель, — я беспомощно пожимаю плечами. — Девушки — не моя тема.
О, Господи, блядь.
Вот именно поэтому я не люблю настольные игры.
Или проводить время с очень хорошими людьми.
Счастье ударяет мне в голову и заставляет делать глупости.
Голова Боди поворачивается, его взгляд останавливается на Робби, потом на мне, потом снова на Робби. Ему требуется на несколько секунд больше, чем если бы он был трезв, но в конце концов до него доходит. Его глаза и рот образуют три идеальных круга.
— Ты и Робби? Это что-то серьёзное? Поэтому вы перестали драться? Ты серьёзно?
— Не знаю, — шиплю я. — Ты будешь нормально к этому относиться, если да?
Боже. Я так пьян.
— Конечно, буду нормально! Ты что, шутишь? Я обожаю троп «от врагов к возлюбленным», бро. Мой любимый.
— Правда? А я думал, ты больше по «он влюбляется первым».
Он глупо хихикает.
— Да, ты меня раскусил. Мне и этот нравится… и ещё «сестра лучшего друга». Фух. Я большой фанат этого.
Когда Бет и Робби внезапно перестают кричать, та отводит Боди в сторону и излагает новый план игры. С моей точки зрения, план выглядит не менее серьёзно, чем свержение правительства. Лицо Боди напряжено, он скалит зубы. Он не умеет рисовать, но готов копировать Пикассо, если это поможет заполучить эту девушку. В своём пьяном состоянии он убеждён, что победа в Pictionary изменит его жизнь.
Странно, но у меня есть ощущение, что он прав.
— Робби, — шепчу я, прикрывая рот рукой, — мы должны поддаться.
— Что? Нет! Ни за что.
— Да, есть за что. Смотри. — Я наклоняю голову в сторону Бет и Боди. Они стоят близко, и между ними — заряженное пространство. Маленькая искра электричества, которая возникает только тогда, когда что-то меняется между двумя людьми, знающими друг друга очень давно.
Робби тоже это видит.
Я почти уверен, что ему физически больно проигрывать нарочно, но он делает это. Мы оба. Игра подходит к концу, и мы изящно признаём поражение. То есть доска опрокинута, и фигурки разлетаются по комнате.
— Мы хорошая команда, Томс, — говорит Бет, медленно кивая.
— Да, это так, — соглашается Боди. Он смотрит на меня, я вижу, как дрожит его нижняя губа. Я даю ему чёткий кивок, чтобы подбодрить. Ты справишься, приятель. — Я всегда думал, что мы хорошая команда, Бет, — его голос срывается. — Ты, может, не знаешь, но у меня… вроде как была детская влюблённость в тебя.
— О, — говорит Бет, — я знала. Но ты же понимаешь. Обычно такое проходит, так что я уверена, ты уже перерос.
— Э-э. Не-а. Я не перерос. Не прошло. — Боди сглатывает так сильно, что его челюсть щёлкает. — Стало хуже. Намного хуже.
— Правда? — Бет улыбается, наклоняясь и проводя пальцем по жидковатым усам Боди. Он полностью замер, как олень в свете фар. Он не дышит и смотрит остекленевшим взглядом. — Мне нравится, — бормочет она, обводя его верхнюю губу. — Не многие парни могут такое носить, но у тебя действительно получается.
Ну что ж. Я никогда не говорил, что понимаю натуралов.
Я толкаю Робби ногой и смотрю на лестницу.
— Думаю, нам, может, стоит уйти, — предлагаю я.
Мы прощаемся и начинаем подниматься.
— Спокойной ночи, — Бет машинально машет нам. — Я немного отвлечена Усачом прямо сейчас, но даже не думайте, что мы не обсудим всё это, — она делает спиральное движение в нашу сторону.
Робби и я бежим вверх по лестнице, смеясь как идиоты, сталкиваемся наверху и смеёмся ещё больше. Мы обнимаемся и с трудом идём прямо.
— Думаю, твоя мама знает о нас, — бормочу я, слегка покусывая его челюсть, двигаясь к губам.
— Мой папа точно знает. Он отвёл меня в сторону на кухне, поднял большой палец и сказал: «Энт — очень хороший парень».
Я отстраняюсь, смотрю в красивое лицо Робби и визжу:
— Правда? — растягивая слова так, что они сливаются в один невыносимый звук.
О, не волнуйтесь. Я это услышал, и это было ужасно. Я собираюсь завязать с алкоголем с завтрашнего дня. Не думайте, что я этого не сделаю.
Я оставил свои вещи в гостевой комнате, но когда Робби открывает дверь в свою спальню, моя сумка лежит на полу у его кровати.
— Ты перенёс мои вещи в свою комнату? — я смеюсь от души. — Ты такой несерьёзный, Робби.
О, как бы я хотел остановиться. Проблема в том, что все эти Макгвайеры — очень милые люди. Быть здесь с ними ударило мне в голову. Как сахарный удар. Честно говоря, я даже не уверен, что Робби — единственный несерьёзный человек в комнате.
Это был невероятный день. Действительно хороший. Я смотрю на Робби и не вижу ни следа беспокойства. Клянусь Богом, этот парень. Вся его семья только что узнала, что он трахается с парнем, а он и глазом не моргнул.
Что-то в этом есть, что в сочетании с тем фактом, что я в спальне его детства, опьяняет по причинам, которые я не могу до конца объяснить.
Может быть, потому что комната похожа на него. Пахнет и выглядит так же. Стены выкрашены в армейский зелёный и увешаны хоккейными майками в рамках со всех этапов его карьеры. На полках — шайбы, заклеенные скотчем, а в углу — коллекция старых клюшек.
У меня такое чувство, будто я проскользнул сквозь щель между прошлым и настоящим. Быть здесь с ним, смеяться, целоваться — всё это кажется чем-то, что уже случалось раньше. С какой-то другой, более молодой версией меня. С версией, которая существовала до того, как я узнал о ненависти и недоверии. До того, как научился никогда не терять бдительность.
Мы по очереди снимаем друг с друга одежду и падаем на кровать в одном нижнем белье. Я ложусь на спину, и Робби падает на меня. Это энергичное приземление заставляет нас подпрыгивать и не может остановить наш беспомощный смех.
— Ш-ш-ш, — говорю я, когда мы разражаемся новой волной хохота. — Твои родители услышат…
Он прерывает меня поцелуем. Долгим, парализующим. Таким, что бьёт под дых и заставляет благодарить Бога за то, что ты уже лежишь. Тем поцелуем, который заставляет думать, что именно такими и должны быть все поцелуи. Поцелуем, который по ощущениям напоминает то, о чём ты думал, когда ещё никого не целовал.
Единственный поцелуй.
Единственный, которого я так сильно хотел.
Робби приподнимается на локтях, но его вес на мне по-прежнему ощутим. Тяжёлый. Наши обнажённые ноги переплетаются. Животы прижимаются друг к другу, тёплая кожа плавится на тёплой коже.
Он покачивает бёдрами, и мы погружаемся в очередной поцелуй. Его губы мягкие и нежные. Сладкие, как мёд, я не могу ими насытиться. Его тело сильное и твёрдое. Он твёрд и в трусах. Я тоже. Там, где наши члены соприкасаются, возникает электрическое напряжение. Мы начинаем двигаться вместе, даже не задумываясь. Словно плывём. Словно это самое естественное, что мы когда-либо делали. Наши бёдра соприкасаются, и мы стонем, крепко прижимаясь друг к другу. Возбуждение нарастает, быстро и яростно, перехватывая дыхание и заставляя двигаться сильнее и быстрее.
Сначала это прелюдия. Нежная, почти случайная стимуляция. Ленивое, жадное действие, которое предшествует чему-то большему. А потом — щелчок. Перемена, такая же реальная, как скрежет коробки передач.
Это уже не просто прелюдия.
Это оно.
Вот как мы собираемся поступить. Мы зашли слишком далеко. Хотели друг друга уже много часов.
Робби опускает руку и неловко стягивает своё бельё до середины бедра. Стягивает и моё тоже. Грубо, без координации, но ему удаётся отодвинуть ткань ровно настолько, чтобы обеспечить нам контакт кожа к коже.
Я шиплю, когда наши обнажённые члены соприкасаются. Горячо и жёстко. Его член упирается в мой, и от этого глухого удара у меня по спине бегут мурашки. Наши члены начинают скользить друг по другу. Я хватаю его, сжимая в кулаках большие ягодицы. Робби приподнимается и начинает двигаться всерьёз. Мы оба знаем, что у нас мало времени. Ни один из нас не может сдержаться. Его бёдра плавно двигаются в такт моим в изящном, эротичном движении, которое даёт точное представление о том, как выглядит Робби Макгвайер, когда трахается.
Горячо.
Робби Макгвайер выглядит горячо, когда трахается.
— Горячо, — хриплю я, начиная извиваться под ним. — Так горячо. Ты такой чертовски горячий, Робби.
Он действительно выглядит горячо. Так чертовски горячо, что моя кульминация — это не восхождение и даже не борьба. Это неизбежность. Решение, которое я принимаю ещё до того, как дохожу до него. Он берёт меня с собой, обнимая и не отпуская, смотрит мне в глаза, и его улыбка гаснет, превращаясь в гримасу с открытым ртом. Мы вместе падаем за край, дрожа и смеясь в объятиях друг друга, когда пространство между нами становится горячим и влажным, а наши тела перестают содрогаться.
Он падает на спину рядом со мной и громко вздыхает. Его губы изгибаются так, что у меня возникает ощущение, будто я знаю, что он собирается сказать, ещё до того, как он начнёт.
— Так ты когда-нибудь позволишь мне трахнуть тебя или как? Потому что, говорю тебе, Энт, я хочу засунуть в тебя свой член больше, чем сделать вдох.
Я не замираю ни на секунду.
— Ты же не клитор имеешь в виду?
Он шлёпает меня и снова начинает смеяться. Мягкий, бурлящий ручеёк, который вытекает из него.
— Мне всё равно, как ты это называешь, — резонно говорит он. — Главное, чтобы ты произносил моё имя, когда он будет внутри тебя.
Уф.
***
Уже поздно, и я собираю вещи для следующей выездной серии. Вечно, чёрт возьми, собираю. Большую часть работы делаю на автопилоте, но из-за постпраздничного настроения торможу. Я поступил правильно, вернувшись домой сегодня. Завтра утром у нас ранний рейс, и мне нужно разобраться со многим перед отъездом. Боди ушёл от Макгвайеров вместе со мной, и могу вам поклясться: этот человек не покинул бы тот дом без крайней необходимости. Мне было его жаль. Я никогда не видел такого ужаса на чьём-либо лице, как на его, когда он ждал, что Бет спустится этим утром. Было ясно, что прошлой ночью между ними что-то произошло. Полагаю, это была одна из тех ситуаций, когда не знаешь: то ли вы просто пьяны, то ли это что-то серьёзное. Когда Бет наконец почтила нас своим присутствием, она прошлёпала в тапочках и халате к Боди, повернулась к нему спиной и опустилась к нему на колени, будто делала это всегда. Обхватила его руками и ногами. Он не дрогнул. Обнял её, будто делал это всегда. Его улыбка не сходила с лица до самого конца дня. Застегнув сумку и проверив расписание рейсов, я спускаюсь. Я люблю свой дом. Всегда любил. Отличный дом. Стильный, его описывали во множестве журналов. Объективно он хорош. Просто здесь намного тише, чем у Макгвайеров. Сегодня вечером он кажется немного гулким и пустым, почти безликим. Нахуй. Слишком по-дизайнерски, да? Кстати, о дизайне: Робби очень понравилась лампа. Действительно понравилась. Он не притворялся. Был так взволнован. Выглядел как ребёнок, когда разворачивал подарок. Макгвайерам понравился огромный кусок бельгийского шоколада, который я им купил, и доктор Макгвайер сразу же воспользовалась набором больших фарфоровых кружек к нему. Мистер Макгвайер запрокинул голову. — Кто хочет шокола́? — Не начинай, — сказала Бет, но, конечно, они начали и долго не останавливались. В разгар веселья Робби отвёл меня в сторону и протянул маленький, плохо завёрнутый подарок. Он пристально наблюдал, как я его разворачиваю, пытаясь освободить от нескольких метров скотча. Конечно, я знал, что это. Круглый диск толщиной в дюйм и диаметром в три. Не было сомнений, что это шайба. Я знал. Но я не знал, какая именно. Никогда бы не догадался. Даже сейчас, глядя на неё, лежащую у меня на ладони, не могу поверить, что он отдал её мне. Потрёпанный чёрный резиновый круг с лентой, обёрнутой вокруг, с выцветшими печатными буквами. Я ахнул, когда расшифровал их. Дэнни Лагранж. Мой рот оставался открытым несколько долгих секунд, а когда мне удалось его закрыть, глаза защипало, и в горле появился странный ком. Робби посмотрел на меня с таким милым, полным надежды выражением, что я обнял его и поцеловал прямо в губы. Теперь я дома, и он всё ещё там. А мне завтра нужно лететь играть в чёртов хоккей, пока он отдыхает ещё неделю. Это отстой. Что ещё хуже, так это то, насколько трезвым я себя чувствую теперь, когда остался один. В животе возникают сильные спазмы от замешательства и недовольства. Если бы не было так поздно, я бы позвонил Стейси и рассказал ей, что сделал, когда вышел из душа этим утром. Сомневаюсь, что она мне поверит. Наверное, подумает, что меня похитили инопланетяне. Как ещё объяснить тот факт, что, когда я вышел из душа и увидел, что зеркало в ванной Робби запотело, мне взбрело в голову продемонстрировать свои «художественные способности»? А их у меня нет. Тем не менее это не помешало мне оставить рисунок на его зеркале, чтобы он нашёл его завтра. Сердечко и маленький муравей, похожий на того, что был на моей именной карточке. Я, находясь в состоянии алкогольного опьянения после ночи с Робби Макгвайером в его детской спальне, думал, что это забавно. Глупо, весело. Трезвый я всерьёз подумываю о том, чтобы поехать к Макгвайерам, взломать дверь и стереть этот чёртов рисунок. Понимаю, что рискую быть арестованным, но думаю, это лучше, чем оставить его там. Чтобы отвлечься, я пролистываю TikTok Робби. Вздрагиваю и выпрямляюсь, когда вижу, что он загрузил новое видео. Нет! О чём он только думает? TikTok сразу же его забанит. Удалят весь его профиль. Я несколько раз пересматриваю видео, чтобы убедиться, что всё так плохо, как я думаю. Так и есть. Он лежит в постели. Голый. Ладно, не совсем. На нём простыня. Прохладный белый хлопок покрывает бёдра и собирается на талии. Освещение приглушённое. Мягкое, отбрасывает длинные тени, которые подчёркивают каждую линию на его животе, когда он дышит. На его предплечье вздуваются мускулы, когда он откидывает волосы с лица. Он переворачивается на бок и смотрит в камеру так, будто в комнате кто-то есть. Будто это я. Он лениво моргает. — Мне одиноко без тебя. Раздел комментариев взорвался. Комментарии и лайки приходят быстрее, чем я успеваю читать. Я уже собирался закрыть, когда увидел это. Видео девушки, которая всегда говорит Робби, что любит его, и просит проверить сообщения. На этот раз её тон изменился. «Кто-нибудь знает, почему Робби так смотрит на восьмого?» — спрашивает она. Она наложила видео на кадр из недавней игры. Мы с Робби сидим на скамейке. Колени соприкасаются. Я смотрю прямо перед собой, перчатка закрывает рот, когда я говорю. Робби повернул ко мне голову. Губы слегка приоткрыты, он смотрит на меня мягко. Нежно. Самые нежные, самые милые глазки, которые я когда-либо видел. Всё моё тело холодеет. Не просто холодеет, а покрывается льдом. Кровь отливает от лица, пока я сижу, зажав рот рукой, и в ужасе наблюдаю, как люди лайкают и комментируют.
