Поэзия на льду/Poetry On Ice

      Робби Макгвайер       Рот Энта на мне, а его пальцы всё ещё внутри. Его язык и зубы повсюду. Мягкие, призрачные поцелуи по всему лицу. Лёгкий, дразнящий язык на моих сосках. На шее. На челюсти и губах. Есть и глубокие поцелуи. Голодные. Такие, что проникают в кости и опустошают разум.       Он спускается по моей груди, по прессу, останавливаясь, чтобы помучить меня, когда оказывается в дюйме от члена. Жар его дыхания просачивается сквозь тонкое розовое кружево и заставляет мои бёдра выгибаться от нетерпения. Моя дырочка дрожит вокруг его пальцев. Они так долго были во мне, что я стал сверхчувствительным. Я ощущаю так много, что больше не могу лежать спокойно. Моё тело мечется, руки и ноги безостановочно выбивают беспорядочный ритм в матрас, пока яйца ноют от желания разрядки.       Энт оттягивает кружево, обнажая мой член. Он тёмно-красный, налитый кровью и обильно текущий. Энт улыбается ему и погружает его в жар своего рта.       Что бы ни держало меня в целости, оно начинает распадаться. Края гнутся, ломаются и начинают таять.       Я начинаю таять.       Я перестаю быть собой и становлюсь расплавленным.       Энт делает ровно то, что обещал. Он целует меня и отсасывает, отсасывает и целует, и, когда я уверен, что никогда не оправлюсь, он приказывает мне снова сжаться, вынимает пальцы и мягко заменяет их своим членом.       Мы движемся в унисон. Сначала он, потом я. Я, потом он. Моё тело отвечает на каждый вопрос, который задаёт его тело. В ответ оно делает то же самое. Никто из нас не разговаривает, но мы передаём друг другу первобытный ритм.       К тому времени как мы наконец кончаем, моё сердце, разум и тело расколоты надвое. Я кончаю с невероятной силой, и удовольствие выливается из меня густыми, пьянящими волнами. Постоянный поток блаженства, от которого пальцы у меня на ногах поджимаются. Это длится и длится. Целая жизнь удовольствия, влитая прямо в мою душу.       Прежде чем я успеваю прийти в себя, Энт переворачивает меня на бок и прижимается так близко, как только может. Я ещё не могу говорить, поэтому стону, чтобы дать ему понять, как счастлив. Он отвечает таким же стоном.

***

Прошло несколько недель с тех пор, как история про нас с Энтом стала достоянием общественности, и до сих пор почти невозможно прожить день, чтобы нас не донимали по этому поводу. Это влияет на Энта, хотя он старается это скрыть, и на команду тоже. В каком-то смысле это нас сплотило, потому что многие ребята собираются вокруг, образуя плотное кольцо, когда мы на публике. Но это тяжело, потому что всё зависит от этой большой, невысказанной вещи. Что-то, что я считаю прекрасным, но что отбрасывает длинные густые тени секретности, когда свет падает не под тем углом. Никто прямо не спрашивал нас об этом, но вопрос витает в воздухе раздевалки. Гнетущий и тяжёлый, поднимающийся, как пар из душа.       Я никогда по-настоящему не понимал выражение «слон в комнате», пока сам не стал этим слоном.       Скажем так, быть слоном — не так уж круто.       После тренировки нас поджидает стайка репортёров. Ладди, Боди и ещё несколько ребят выстраиваются вокруг нас и держат строй, пока мы идём в раздевалку. Проходя мимо, они бросают в нас обычные вопросы, и хотя мы с Энтом можем их игнорировать, что-то из сказанного задевает Ладди, обычно непревзойдённого профессионала, и он теряет самообладание.       Он разворачивается и рычит на репортёра так, как на него совсем не похоже.       — Займись своей жизнью, придурок! — огрызается он.       Энт ловит мой взгляд, как только это происходит. Мы не улыбаемся и ничего не говорим. Нам это не нужно. Мы на одной волне. Мы в состоянии справиться с этим дерьмом самостоятельно, но есть предел тому, сколько мы можем заставлять команду терпеть, не будучи с ними откровенными.       Ну, не совсем откровенными, конечно.       Лицо Энта меняется прямо на моих глазах. В нём появляется что-то новое. Что-то, чего я раньше не видел: смирение. Нет, не смирение. Что-то другое, лучшее.       Принятие.       Он приподнимает широкое плечо, задавая вопрос, которого я давно ждал.       Я киваю и шепчу:       — Да. Давай сделаем это.       Как только все оказываются в раздевалке, Энт откашливается. Когда это не привлекает немедленного внимания, он кричит:       — Эй! — во всю мощь, и это срабатывает.       Вся комната затихает, и все взгляды устремлены на нас двоих. Я стою рядом с Энтом, внезапно остро осознавая, что примерно сорок пар глаз моргают в нашу сторону. Я бы солгал, если бы сказал, что не нервничаю. Конечно, нервничаю. Эти ребята — моя команда. Мои братья. Мне плевать на мнение остального мира, но мне важно, что думают люди в этой комнате.       Как оказалось, мне не нужно было нервничать, а Энту не пришлось начинать речь, которую, я знаю, он мысленно репетировал ночами. В тот момент, когда мы завладеваем всеобщим вниманием, воздух разрывают радостные крики и свист, нас хлопают по спинам, и деньги переходят из рук в руки, пока мы в недоумении смотрим на это.       Мне нужно несколько секунд, чтобы всё понять. Нам обоим.       — Какого чёрта? — бормочет Энт, когда до него доходит.       Ставки.       Эти засранцы делали на нас ставки. Они давно нас раскусили.       — Спасибо, спасибо, — напевает Пейджич, собирая толстые пачки денег. Он весело кивает в нашу с Энтом сторону.       — Я болел за вас двоих с того дня, как вы перестали друг друга бить.       — Для меня это была игра тринадцать — три, — говорит Кац, мудро кивая. — Нельзя иметь такую химию на льду и не иметь её вне его.       — Я немного тормоз, — признаётся Ладди, — так что до меня дошло только после сотрясения. Серьёзно, Энт. «Ты в порядке, малыш?» Во время игры? При включённых камерах? Знаешь, сколько раз мне пришлось говорить репортёрам, что «малыш» — это командное прозвище Робби?       — «Малыш» было бы отличным командным прозвищем для Робби, — вставляет Боди.       Вся раздевалка взрывается хохотом, и какой-то умник решает включить нашу голевую песню, но вместо версии «идёт дождь из голов» звучат оригинальные слова.       Когда смех наконец стихает, Энт говорит:       — Мы не будем делать публичное заявление, потому что, ну, я чертовски ненавижу это дерьмо. Но мы были бы благодарны, если, когда вас спросят о нас, вы будете придерживаться комментария, придуманного нашим Капитаном, а именно: «Займись своей жизнью, придурок».       Когда смешки утихают, парни начинают переодеваться. Тренер хлопает меня по плечу.       — Декер. Макгвайер. Можно вас на пару слов?       Наблюдение за тем, как тренер шагает по коридору впереди нас, вызывает у меня сильное дежавю. Энт, должно быть, чувствует то же самое, потому что смотрит на меня, преувеличенно хмурится и беззвучно произносит:       — Ни слова, принцесса, — прежде чем расплыться в самой широкой улыбке, которую я когда-либо у него видел.       Я закатываю глаза, а он тянется мне за спину и делает один из своих маленьких тычков двумя пальцами прямо мне в задницу.       Я неуклюже подпрыгиваю и сдерживаю писк. Пару раз шлёпаю его, чтобы отогнать, и, когда это не срабатывает, сдаюсь и наношу несколько идеально нацеленных тычков, прежде чем мы добираемся до офиса.       — Итак, — говорит тренер, закрывая дверь и садясь. Впервые он жестом предлагает нам тоже сесть. — Полагаю, это на самом деле происходит, да?       — Да, тренер, — говорим мы почти в унисон.       — Хорошо. Отлично. Прежде всего, хочу, чтобы вы знали: я вас поддерживаю. Я всю жизнь был союзником ЛГБТК+ сообщества, и это для меня важно. Я хочу, чтобы вы чувствовали себя в безопасности, так что я, чёрт возьми, обеспечу, чтобы всё руководство команды тоже вас поддерживало. Не жду проблем от команды, но если они возникнут, моя дверь открыта.       — Спасибо, тренер, — говорю я, поворачивая голову, чтобы посмотреть на Энта, когда он не присоединяется.       Он смотрит прямо перед собой, щёки розовые, губы плотно сжаты. Он тяжело сглатывает и кивает. Это один из тех кивков, сопровождаемых тихим выдохом. Такой выдох вырывается, когда отпускаешь что-то, что держал в себе годами.       — Тем не менее, — продолжает тренер, — как тренер, я был бы неправ, если бы не спланировал возможные последствия этих отношений. Важно, чтобы у нас был открытый диалог. Сейчас между вами всё очевидно хорошо, но вы — наши звёздные игроки. Реальность такова, что будут серьёзные последствия для «Гадюк», если у вас что-то не сложится. Что мы будем делать, если между вами всё испортится?       — Этого не будет, — говорит Энт.       Тренер улыбается так, что я думаю, он, возможно, романтик в душе.       — Видишь ли, Энт, это новое. Вы счастливы, но нам нужен план на случай, если это изменится.       — Этого не будет, — снова говорит Энт.       — Ты не можешь этого знать, сынок.       — Могу, и знаю.       Он вздыхает и беспомощно пожимает плечами.       — Думаете, это просто так случилось, тренер? Думаете, я не боролся с этим? Потому что я боролся. Я старался изо всех сил. Я делал всё, что мог, чтобы избавиться от этого парня.       Он смотрит на меня мягкими взором, в котором искрится юмор. Делает паузу и слегка толкает меня плечом, прежде чем показать тренеру раскрытые ладони.       — Это невозможно.       — Энт прав, — подтверждаю я без малейшего сожаления. — Он застрял со мной.       Тренер качает головой, на мгновение опускает её в ладони, а затем разражается громким, искренним смехом.